Артиллерия петровского флота. Часть 1: пушки и принадлежность

Борис Мегорский: Здравствуйте. Мы приветствуем вас на верфи исторического судостроения «Полтава». И сегодня мы с Кириллом Борисовичем хотим рассказать о петровской морской артиллерии и о результатах некоторых исследований, которые мы провели недавно.

Кирилл Назаренко: Здравствуйте. Очень рад выступить в этом месте. Позвольте представиться и представить моего коллегу: Борис Вадимович Мегорский, исследователь петровской эпохи, автор книги, посвящённой осадам и штурмам Северной войны, и специалист в области военного дела петровской эпохи и военно-исторической реконструкции. И я, Кирилл Борисович Назаренко, доктор исторических наук, профессор Петербургского университета.

Борис Мегорский: В первую очередь, когда мы говорим о морском деле петровского времени, нужно очертить круг источников, и в первую очередь нормативных источников. Поэтому сначала посмотрим, чем регламентировалась служба петровской морской артиллерии. И здесь нужно сказать, что первый морской устав петровского времени появился в 1698 году и назывался «Правила службы на судах». Это был, по сути, дисциплинарный устав, калька с голландского устава 1662 года. Этот документ был внедрён в русском флоте вице-адмиралом Корнелием Крюйсом. Он выходил в нескольких редакциях. В 1706 году он был выпущен как «Артикул корабельный». В 1710 году он известен как инструкции и артикулы. И это, по сути, был основной нормативный документ для русского флота в первые два десятилетия его существования.

Как все интересующиеся петровским флотом знают, в 1720 году был издан Морской устав. Полное его название - «Книга Устав морской о всём, что касается к доброму управлению в бытность флота на море». Это была, по сути, только первая часть морского регламента. Часть 1720 года - «Устав морской» - посвящена непосредственно действиям флота на море. Две другие части касались управления Адмиралтейством и флотом в порту. «Регламент о управлении Адмиралтейства и верфи и о должностях Коллегии Адмиралтейской и прочих всех чинов при Адмиралтействе обретающихся». И часть вторая Регламента морского, в которой определено всё, что касается доброго управления в бытность флота в порте, а также содержания портов и рейдов. Эти две последние части были опубликованы в 1722 году. Естественно, работа над ними шла несколько лет до того.

Поскольку нас сегодня интересуют довольно практические вопросы, касающиеся корабельной артиллерии, они довольно мало отражены в петровском морском уставе, просто потому что этот документ чуть более высокого уровня.

Кирилл Назаренко: Я бы сказал, что петровская эпоха - это время, когда книжная форма передачи знания через книгу только пробивала себе дорогу. И в основном все специалисты, начиная от сапожника или крестьянина и заканчивая корабельным артиллеристом, учились не по книгам, а у людей, у каких-то учителей, которые передавали им знания. И поэтому достаточно мучительным был во всей Европе процесс конца XVII - начала XVIII века: изложение буквами на бумаге знания, которое передавалось от человека к человеку. Это как книга рецептов: написать её можно, а готовить по ней трудно. Здесь была та же проблема, поэтому мы не увидим в петровском уставе ни тактических рекомендаций, ни нормативов, ни конкретных положений, связанных с управлением парусами.

Этому вопросу посвящён «Разговор у адмирала с капитаном о команде» Конона Зотова, который представляет собой серию советов разного рода. Поэтому мы не увидим здесь и подробного описания работы с пушками: это знание передавалось от человека к человеку.

И, забегая несколько вперёд, первая записанная артиллерийская экзерциция русского флота относится примерно к 1750 году, хотя, вероятно, восходит к петровской эпохе. Поэтому мы не должны применять современные представления об уставных и нормативных документах к документам петровской эпохи.

Борис Мегорский: Коль скоро упомянут Конон Зотов, скажем несколько слов о нём и его работе. Это один из русских капитанов петровского флота. Как мы знаем, подавляющее большинство капитанов, то есть командиров кораблей петровского флота, были иностранцами, наёмными специалистами. И лишь в 1710-е годы стало подрастать поколение русских командиров. Конон Зотов был одним из них. Это был довольно образованный молодой человек, который провёл довольно длинную стажировку на британском флоте. Вернувшись, он помогал государю с переводами европейских морских уставов, в частности переводил французский устав и уставы других стран.

В 1722 году он по собственной инициативе написал книгу, которая, как он считал, должна была служить пособием для молодых офицеров российского флота, а также инструкцией, по которой можно было экзаменовать офицеров при переводе в следующий ранг. Эта книга была издана в 1724 году именно под именем Конона Зотова, то есть это не был официальный регламент, спущенный сверху.

Книга называлась «Разговор у адмирала с капитаном о команде» и была построена в форме катехизиса. Это довольно распространённый в тот период жанр, когда теоретические знания излагаются в форме диалога. Адмирал задаёт вопрос, капитан на него пространно отвечает.

Причём настолько пространно, что именно из этого документа, а не из Морского устава, мы узнаём, какие команды подавались на корабле, какова была последовательность действий при смене галсов, при постановке на якорь, снятии с якоря, прибавлении и убавлении парусов. Вся эта практическая строевая морская часть более или менее подробно описана именно в книге Зотова. В небольшой части Зотов касается и морской артиллерии, о чём мы и поговорим.

Теперь нужно поговорить непосредственно о документах, которые в петровское время касались того, что делали корабельные артиллеристы. Здесь надо сказать, что источников у нас не очень много.

Самый ранний из относительно исчерпывающих источников, говорящих именно о специфике корабельной артиллерии, относится к 1702 году. Почему мы говорим о специфике корабельной артиллерии? Потому что, конечно же, трактатов, посвящённых просто артиллерии, их было великое множество.

Только при Петре на русский язык были переведены и изданы в печатном виде как минимум три трактата: Бухнера, Брауна и Брикнера. Но они все касались либо общетеоретических вопросов артиллерии, баллистики, пиротехники либо обслуживания сухопутных пушек: процесса заряжания, дефектации и прочего. О специфике именно корабельной артиллерии эти трактаты ничего не говорили.

О морской артиллерии мы узнаём в первую очередь из труда Фрэнсиса Повея. Это офицер английского флота, который в 1702 году издал книгу под названием «The Sea-Gunner’s Companion», содержавшую практические советы по обслуживанию морских пушек. Книга довольно подробная и очень интересная: она вникает в такие нюансы, которые более ранние трактаты, как утверждает Повей, не затрагивали.

Кирилл Назаренко: Но самое главное - она содержит последовательность команд при заряжании орудия и стрельбе. Причём это тоже интересный вопрос.

Понятно, что порядок действий при заряжании гладкоствольного орудия был общим и не отличался хоть в Китае, хоть в Англии. Но логика распределения обязанностей номеров расчёта и объединения тех или иных действий под одним заголовком, под одной командой, могла значительно различаться.

Команды эти носят не современный характер: там не расписано каждое движение артиллериста. В России впервые такое детальное описание появляется в 1756 году, правильно? Это известный сухопутный устав, дошедший до нас и опубликованный Струковым, но применять его к морской артиллерии нельзя в силу особенностей этого дела.

Поэтому по Повею мы, например, не можем сказать, что должен был делать, какие именно движения должен был совершать в данный момент каждый номер расчёта. Мы знаем только общую схему.

У Грундэля - в шведской работе 1705 года - тоже есть такие описания. У меня сложилось впечатление, что наши опирались на шведские примеры, потому что буквально в этом сентябре мной была найдена рукописная экзерциция, записанная около 1750 года и содержащая справку за подписью десяти констапелей, где сказано: «Как мы в службу вступили, другой экзерциции не упомним». Относительно одного из них удалось установить, что он вступил в морскую службу в 1717 году. Поэтому можно утверждать, что найденная экзерциция, записанная на рубеже 1740–1750-х годов, действовала по меньшей мере с 1717 года. Она имеет очень близкие параллели с той, которая описана у Грундэля. Причём у Грундэля содержится несколько очень важных замечаний, которые детализируют действие расчёта и позволяют нам значительно лучше о нём судить.

Кроме того, есть целый ряд рукописных сборников. Они не привлекали раньше должного внимания. Один из них - «Научение констапелям морским и сухопутным» - был довольно давно введён в научный оборот и хранится в Военно-историческом музее артиллерии. Другие, их несколько, есть в отделе рукописей Российской национальной библиотеки и ещё кое-где.

Они не привлекали должного внимания, хотя содержат, для начала, чертежи, что само по себе очень важно, в том числе чертежи орудий системы 1716 года, которая была введена на флоте при Петре, а также различные указания по стрельбе из пушек. Этот источник нужно ещё дополнительно изучать.

При этом нужно понимать: если под таким сборником не стоит подпись Петра и нет заголовка «Регламент Его Царского Величества», это не значит, что перед нами просто частные записки. Поскольку, как я уже говорил, знание передавалось от учителя к ученику, такого рода сборники как раз и являются отражением реальной практики, существовавшей на флоте, в частности на русском, в петровскую эпоху.

Борис Мегорский: Если говорить о том, чему скорее всего следовали петровские морские артиллеристы на заре существования флота, думаю, обоснованно считать, что труды англичанина Повея 1702 года и шведа Грундэля 1705 года - это то, что было им известно и что ими использовалось. В частности, Пётр прямым текстом намеревался и хотел нанимать как можно больше английских констапелей на Балтийский флот.

Кроме того, цейхмейстером русского Балтийского флота с 1715 года был швед Кристиан Отто. Поэтому английские и шведские материалы по этой теме должны были быть им хорошо известны.

Кирилл Назаренко: Кроме того, в Морском уставе - я собираюсь это обосновать - содержится как минимум одна прямая цитата из Грундэля. Два пункта, касающиеся артиллерийских обязанностей констапеля, списаны с Грундэля слово в слово.

Борис Мегорский: Чуть позднее мы вернёмся к вопросу о том, как действовал артиллерийский расчёт корабельного орудия. Максимально подробно, уже с расписанием по номерам и чётким описанием того, какие предметы артиллерийской принадлежности где должны находиться вокруг пушки, всё это изложено в документах русского флота уже XIX века: в «Учении действию орудиями морской артиллерии» 1837 года и «Артиллерийском учении» 1854 года. Это уже эпоха Николая I. Эти документы могут помочь нам только опосредованно, поскольку речь идёт о петровской эпохе.

Кирилл Назаренко: Главное, что пушки стали гораздо тяжелее и гораздо больше людей их обслуживало при Николае I. Буквально в два - два с половиной раза больше. Это вызывает определённые проблемы при применении этих знаний к эпохе Петра I.

Борис Мегорский: Хорошо. Тогда давайте обратимся непосредственно к пушкам. В первую очередь хотелось бы рассказать об артиллерийском вооружении «Полтавы». Как мы знаем, «Полтава» - линейный корабль четвёртого ранга. В уставе он называется пятидесятипушечным, но фактически это пятидесятичетырёхпушечный корабль. И «Полтава» была спроектирована именно так. Как мы все знаем, это первый линейный корабль, построенный в Санкт-Петербурге. Это не первый линейный корабль Балтийского флота, но это первый корабль, построенный в Адмиралтействе. Спроектирован и спущен он был именно как пятидесятичетырёхпушечник.

Однако «Полтава» не всегда несла именно 54 пушки. Корабли разоружали в конце каждой кампании и вооружали заново каждой весной, исходя из того, какие пушки были в наличии в Адмиралтействе, а также из состояния корабля. Поэтому вооружение могло меняться. Как правило, «Полтава» несла 54 пушки, но в 1714 и 1721 годах - это известно по документам - на ней стояло 52 пушки, то есть меньше запланированного.

Когда «Полтаву» спустили в 1712 году, её вооружение состояло из орудий калибром 12, 8 и 3 фунта. Это были довольно малые орудия. В 1715 году на «Полтаву» поставили орудия более крупных калибров: 18, 12 и 6 фунтов.

Почему стала возможна такая смена и утяжеление бортового залпа? Потому что Пётр постоянно искал оптимальные пропорции орудий и способы их облегчения. В 1713–1714 годах велась программа отливки новой серии так называемых лёгких тонкостенных пушек, которые были заметно легче орудий, отливавшихся прежде. Это была пропорция, в которой на нормативном уровне закреплялось соотношение длины ствола орудия и его калибра.

Были определены три основных калибра: 24, 18 и 12 фунтов. К слову, двадцатичетырёхфунтовые пушки на «Полтаве» не стояли. Их стали ставить на корабли более высоких рангов.

Нам известен вес этих орудий по пропорциям 1713–1714 годов. Так, двадцатичетырёхфунтовый ствол весил 2500 кг, а восемнадцатифунтовый - 2800 кг. Внимание: казалось бы, пушка меньшего калибра весит больше. Дело в том, что восемнадцатифунтовые пушки были длиннее относительно своего калибра, за счёт чего были немногим тяжелее двадцатичетырёхфунтовых. Двенадцатифунтовая пушка весила 1280 кг, если переводить пуды и фунты в килограммы.

Работа по поиску оптимальных пропорций продолжилась, и в 1716 году появились новые пропорции. Пушки опять стали легче, а в номенклатуре появились новые калибры, например 16 и 13 фунтов. Здесь, насколько я понимаю, уже прослеживается французское влияние.

Кирилл Назаренко: Да, безусловно, и по форме стволов это видно. На них появляется характерный уступ, который был свойствен французским морским пушкам ещё в конце XVII века.

Борис Мегорский: Эта работа по поиску лучших облегчённых пропорций была оценена по достоинству. Довольно известный автор петровского времени, англичанин Джон Дин, - капитан, служивший в российском флоте. Потом он вернулся в Англию и написал свой труд о петровском флоте, в значительной степени разведывательного характера.

В 1723 году он писал: «Россияне теперь достигли великого совершенства в отлитии пушек. Так что современная пушка с ядром 18 фунтов весит не более чем двенадцатифунтовая пушка, отлитая 10 лет назад».

Как правило, артиллерия на кораблях была чугунной, а на суше пушки были, как правило, бронзовые. Здесь нужно вкратце объяснить, почему это было так. Чугун был гораздо дешевле, чем орудийная бронза. Поэтому в сухопутной артиллерии, там, где пушки нужно было перевозить лошадьми или с помощью мускульной силы артиллеристов, старались использовать именно бронзовые орудия, хотя они были дороже.

Кирилл Назаренко: В начале 1730-х годов бронзовое орудие было примерно в 20 раз дороже чугунного того же веса.

Борис Мегорский: При этом на флоте и в крепостях было не так важно, как будут перетаскивать эти пушки, но их нужно было много. В крепостях это сотни орудий, на флоте - это десятки орудий на одном корабле. Поэтому в крепостях и на кораблях использовали в основном чугунную артиллерию.

У этих материалов были свои особенности. В частности, чугун довольно хрупок, а артиллерийская бронза более пластична. Поэтому различались требования к шпильруму.

Что такое шпильрум? Это зазор между ядром, артиллерийским снарядом, и стенками ствола. Небольшой зазор, небольшой шпильрум, не даёт пороховым газам прорываться мимо ядра и положительно влияет на эффективность выстрела: ядро летит дальше, выстрел мощнее.

Но это требует, во-первых, гладких стенок ствола, во-вторых, гладкой поверхности ядра. Пётр подчёркивал это в одном из своих писем: если ядро имеет шероховатости и каким-то образом заклинит в чугунном стволе, ствол разорвёт, потому что чугун хрупок. Бронзовый ствол в этом отношении менее прихотлив, поэтому можно было стрелять с меньшим шпильрумом.

При визуальном осмотре, как правило, чугунное орудие, во-первых, отличается по цвету: чугун чёрный, а бронзовое орудие - бронзового цвета, либо покрыто патиной. Не знаю, чистили ли их?

Кирилл Назаренко: Чистили, однозначно.

Борис Мегорский: Отлично. Да. Тогда тем более их должны были различать визуально.

Кирилл Назаренко: В армии всё чистили.

Борис Мегорский: Чугунные пушки не имели дельфинов - ручек над цапфами, - а бронзовые орудия имели. Кроме того, бронзовые орудия были более богато украшены. Просто характеристики материала позволяли наносить более интересные узоры.

Здесь в качестве примера показана чугунная корабельная пушка, отлитая в Воронеже в 1716 году. Здесь хорошо виден рельеф: края литер всё равно довольно оплывшие.

Кирилл Назаренко: На чугунных пушках петровского времени мы не видим такой чёткости: на бронзовых пушках рельеф дополнительно прочеканивали, а на чугунных это невозможно, поэтому он был более смазанным.

Борис Мегорский: Конечно же, когда мы говорим об артиллерии петровского времени, мы в основном говорим о дульнозарядной артиллерии. То есть это орудия, которые полностью заряжались только с дульной части. Но нельзя сказать, что в петровскую эпоху не было казнозарядных орудий.

Они были и назывались немецким или голландским словом «бакштыкен» («бакштукен»). Это были в чистом виде казнозарядные орудия. Мы находим свидетельства о них в Азовском флоте начиная с конца XVII века. Но, как правило, в Азове речь шла о небольших орудиях или даже басах. Басы - это вертлюжные пушки, или фальконеты, совсем малых калибров.

Чем хорошо казнозарядное орудие? Оно позволяет быстрее вести огонь и перезаряжаться, обходиться меньшим количеством людей. При этом на Балтийском флоте массово, скорее всего, казнозарядных орудий не было.

Хотя у нас есть свидетельство, что на Олонецких петровских заводах - это современный город Петрозаводск - отливались опытные образцы больших калибров - 18 и 24 фунта. Этим занимался тогдашний руководитель Олонецких заводов Вилим Геннин, который, в частности, писал, что отливаем такие казнозарядные орудия, но есть проблема: орудия с клином прямоугольной формы не так эффективны, и лучше делать клин круглым, потому что его не заклинивает.

Кирилл Назаренко: Главная проблема, как я понимаю, - прорыв пороховых газов, неустранимый при такой системе. И второе - это загрязнение нагаром клина, когда его через несколько выстрелов было трудно и вставлять, и вынимать. Поэтому казнозарядные орудия вплоть до шестидесятых годов XIX века были экзотикой и не представляли собой какой-то прогрессивной инновации.

Борис Мегорский: Тем не менее в петровскую эпоху они были. И один из таких образцов олонецкого литья 1711 года мы наблюдаем в Артиллерийском музее в Санкт-Петербурге.

Перейдём к артиллерийским снарядам.

Первый и основной снаряд - ядро. Ядро - это всегда цельнолитой чугунный шар. Вопреки тому, что иногда показывают в исторических фильмах, ядро не взрывается.

Кирилл Назаренко: Поэтому фраза «ядро взорвалось» - пример полного абсурда. То есть сразу можете ставить галочку, что эти люди ничего не понимают в артиллерии XVIII века, если кто-то это скажет.

Борис Мегорский: Соответственно, ядро - это шар, который предназначен в первую очередь для того, чтобы пробивать препятствия своей массой и скоростью.

На петровском флоте основными калибрами были 3, 6, 8, 12, 18 и 24 фунта. Трёхфунтовое ядро имело калибр 76,2 миллиметра, а двадцатичетырёхфунтовое ядро - 153 миллиметра.

Кирилл Назаренко: Здесь важно отметить: речь, конечно, об артиллерийском фунте. Не надо путать с торговым фунтом. Русский торговый фунт - 409,5 грамма. Он использовался для измерения различных товаров.

Русский артиллерийский фунт - это вес чугунного ядра диаметром 2 дюйма. Хотя это тоже условно, потому что в начале XIX века, когда начали эксперименты проводить, оказалось, что это довольно-таки притянуто за уши. Но тем не менее вес русского артиллерийского фунта составлял примерно 488–491 грамм и совпадал с французским артиллерийским фунтом.

Поэтому русские и французские калибры полностью взаимозаменяемы, тогда как в британском флоте и армии в качестве артиллерийского использовался британский торговый фунт весом около 450 граммов. В каждой другой стране Европы также использовался свой фунт, который мог совпадать с местным торговым фунтом или не совпадать.

Поэтому, если вы видите шведскую тридцатифунтовую пушку и русскую тридцатифунтовую пушку, не надо удивляться, что диаметр канала ствола у них будет разный. Шведский фунт был довольно значительно меньше русского - примерно 430 граммов. Поэтому шведская тридцатишестифунтовая пушка соответствовала по весу ядра примерно русской тридцатифунтовой.

Поэтому нельзя в сражениях русского и шведского флотов просто сравнивать вес залпа по калибрам орудий. Реальный шведский вес будет меньше русского. Это нужно иметь в виду.

Реальный вес ядра мог отличаться от номинального, потому что плотность чугуна, во-первых, отличается, а во-вторых, допуски могли быть довольно широкими.

Борис Мегорский: Рассказ о ядрах я хотел бы проиллюстрировать этой подборкой из музея в Хельсинки. Здесь наглядно видно, что даже монолитный чугунный шар можно сломать.

Кирилл Назаренко: Ядро могло разбиться при ударе о камень, например о твёрдый гранит. Чугунное ядро могло расколоться, безусловно. Но правильно говорить: «ядро разбилось», а не «взорвалось».

Борис Мегорский: Если ядра предназначались для того, чтобы пробивать борта и сбивать мачты, то для нанесения повреждений такелажу и парусам предназначались книппели. Довольно распространено представление, что это два ядра, соединённые цепью, которые летят, вращаясь. В полёте из-за больших габаритов такого снаряда они рвут верёвки и паруса.

Действительно, во многих артиллерийских наставлениях с XVI века встречаются так называемые цепные ядра. Но если мы посмотрим на реалии петровского флота, то становится понятно, что от цепных ядер к тому моменту уже стали отказываться.

Упомянутый англичанин Фрэнсис Повей в своём трактате 1702 года говорит, что книппели на цепях не так хороши и от них начинают избавляться. В частности, он описывает механику заряжания: это две половинки ядра, соединённые либо цепью, либо раздвижным штырём. Чтобы конструкцию не заклинило в канале ствола при выстреле, цепь или этот штырь вкладывали в специальный деревянный стакан и уже всю эту конструкцию заряжали. Но, как сказано, это было недостаточно эффективно, и к началу XVIII века от цепных ядер стали отказываться.

Что же было на петровском флоте? То, что в Англии называлось «double-headed shot», а в немецкой или голландской терминологии, употреблявшейся в России, - «штангкугель». Это не ядро, а снаряд, напоминающий гантель.

Кирилл Назаренко: Здесь показаны подлинные образцы, слегка корродированные. Если посмотреть на чертежи, мы увидим, что каждая широкая часть этого снаряда имеет углубление в форме ядра. Общий объём такого книппеля приблизительно равен объёму ядра соответствующего калибра. Он ненамного больше, и это позволяло стрелять тем же количеством пороха, что и ядром.

При этом существовали тактические нормативы. Как раз в экзерциции, записанной в середине XVIII века, прямо говорится, что на дистанциях свыше 150 саженей, то есть примерно свыше 300 метров, стрельба ведётся ядрами, причём порты постоянно остаются открытыми, а на дистанции менее 150 саженей стрельба ведётся книппелями и картечью, и порты при перезаряжании орудий закрываются. Соответственно, применяется канатный банник и прибойник, но об этом чуть ниже.

Книппели в форме гантели господствовали в петровском флоте. Они были двух типов: либо цельнокованые, либо литые. Но внутрь литых вставлялся кованый стержень, потому что без этого стержня книппели ломались. Даже в полёте они могли ломаться, а не при ударе, и были неэффективны.

Борис Мегорский: Да, совершенно верно. У Повея сказано: если в этой чугунной конструкции нет кованой железной вставки, она раскалывается, и дальше летят, по сути, два обломка, которые уже не так эффективно рвут такелаж.

Действительно, даже в «Научении констапелям» 1718 года написано, что в ближнем бою книппелями рекомендовалось стрелять не только по такелажу. Общее место: книппелями стреляли, чтобы убавить ход противника, лишить его парусов и такелажа. Но не только по такелажу: рекомендовалось стрелять и по ватерлинии, поскольку книппели в форме гантели оставляют рваные пробоины, которые тяжело заделывать. Поэтому их можно тоже использовать для пробития борта корабля противника.

Третий тип боеприпаса, который мы встречаем в номенклатуре констапельских припасов в Морском уставе 1720 года, называется дрейфгагель. Слово довольно необычное и мало что нам говорящее. На самом деле это то, что позднее стали называть крупной, или вязаной, картечью.

Это набор из тридцати довольно крупных чугунных пуль: их укладывали на деревянной основе в пять рядов по шесть шариков, упаковывали в холщовый мешок и обвязывали бечёвкой. Собственно, отсюда и название - вязаная картечь.

Кирилл Назаренко: Потом её ещё окунали в жидкую смолу, поэтому она имела вид такой чурчхелы, я бы сказал.

Борис Мегорский: Для чего нужна картечь? В первую очередь для того, чтобы очищать палубу от живой силы противника. Как снаряд ближнего боя её применяли и в чистом виде, и одновременно с ядром.

Об этом мы находим практическое свидетельство в бою. Речь идёт о единственном крупном успешном бою петровского корабельного флота - при острове Эзель в 1719 году. В ближнем бою со шведским кораблём использовали заряжание ядром и картечью.

Кирилл Назаренко: При этом ядро укладывалось на порох, а картечь - сверху, а не наоборот, потому что иначе картечь разрушилась бы внутри ствола об ядро, а ядро заклинило бы картечными пулями. Получилась бы полная ерунда. Да.

Борис Мегорский: И в одной из инструкций для береговых батарей острова Котлин Пётр тоже писал, что на ближних дистанциях следует заряжать картечь и ядро.

Чем ещё выгодна картечь? Это снаряд, который не нужно было пыжевать. Шарообразное ядро может выкатиться из ствола, поэтому нужно обязательно прибивать пыжом, а такой картечный снаряд не выкатится, поэтому его не пыжевали.

Кирилл Назаренко: И поэтому ускорялось заряжание. То есть второй пыж не нужно было накладывать поверх ядра, что позволяло в ближнем бою стрелять немножко быстрее.

Но при этом, что касается веса пуль, вес каждой пули составлял столько лотов, сколько фунтов было в ядре. Для 18-фунтовой пушки «Полтавы» это 18 лотов. Если 12 умножить на 18, получится приблизительно 300 граммов. Почти 300 граммов весит каждый чугунный шарик.

Борис Мегорский: И 30 таких шариков...

Кирилл Назаренко: Да. Свинцовая картечь применялась только для очень маленьких пушек калибром 1–2 фунта, но для «Полтавы» это неактуально.

Борис Мегорский: Коль скоро мы говорим о боеприпасах, нужно упомянуть о порохе. Порох был трёх сортов: пушечный, крупный; мелкий для затравок; и мушкетный. Названия говорят сами за себя.

Для того чтобы отвешивать порох, использовались медные мерки - кружки, которыми насыпали порох в картузы, медные весы, медные воронки. Почему всё медное? Потому что медь не даёт искры.

Любой железный предмет в обиходе констапеля теоретически мог дать искру, которая способна поджечь порох и привести к непоправимым последствиям. Поэтому по возможности всё делали из дерева. Железного ничего не должно было быть у артиллеристов, имевших дело с порохом.

Доходило до того, что в крюйт-камеру запрещалось входить в башмаках, потому что башмаки могли быть подбиты железными гвоздями.

Есть очаровательное свидетельство Соймонова о том, как в 1716 году Пётр проводил экскурсию для датского короля по своему флагманскому кораблю «Ингерманланд». И он привёл его к крюйт-камере. Караульный офицер не пустил их в крюйт-камеру и пропустил только тогда, когда оба государя разулись и босиком в чулках вошли туда. Датский король, очевидно, был очень этим недоволен, но обстановка обязывала.

Кирилл Назаренко: Были ещё чуни - войлочная обувь для хождения в основном в погребах, потому что там было холодно. На корабле значительную часть времени ходили босиком.

Борис Мегорский: А как называлась эта обувь? Волосяники.

Кирилл Назаренко: Волосяники.

Борис Мегорский: О качестве пороха надо сказать, что неоднократно встречаются оценки: у русских пороха было очень много, они его тратили очень много и на фейерверки, на что угодно, но качество пороха было хуже, чем у шведов. Есть описания боёв, когда русские и шведские корабли обмениваются выстрелами, и шведские ядра летят дальше, чем русские.

Были специально проведены пробные стрельбы в 1717 году. Была захвачена какая-то трофейная партия шведского пороха. Её тестировали и сравнивали с русской. Шведский порох оказался лучше.

И один из артиллеристов Балтийского флота написал: если у шведов ядро летит - он, правда, не уточнял калибр - в переводе с саженей на метры на 426 метров, то русское ядро полетит на 320 метров.

Кирилл Назаренко: То есть, скорее всего, имелся в виду прямой выстрел при горизонтальном положении ствола орудия до момента первого падения ядра на землю.

Нужно учитывать, что в сухопутной артиллерии широко применялась стрельба ядрами на рикошетах. Не надо думать, что ядро убивало только того солдата, в которого попало ядро один раз. Если оно удачно рикошетировало, то могло свалить и двадцать человек.

Но и на море теоретически рикошетирование от воды тоже было возможно, потому что согласно документу середины XVIII века от канониров требовалось наводить и попадать у воды. То есть тот, кто попадал у воды на тренировочных стрельбах в мишень, получал награду. То есть стреляли по ватерлинии.

И в этой ситуации, конечно, рикошетирование было возможно и на воде. Видимо, в более или менее спокойную погоду. Но мы не знаем, насколько часто это происходило и как вообще выглядело.

Борис Мегорский: Продолжая разговор о боеприпасах: порох насыпали в картузы. На заре артиллерии, особенно на суше, могли заряжать пороховой заряд просто шуфлой - медным совком, которым зачерпывали порох из бочки и насыпали в ствол. На корабле этого делать было категорически нельзя, потому что насыпной порох - это всегда повышенная опасность.

Кирилл Назаренко: Тем не менее так делали. Ильин в 1837 году говорит, что шуфлы на корабле нужны на случай каких-то фантастических обстоятельств, если вдруг не будет картуза. Но этого старались избегать.

И уже Повей пишет, что шуфла в основном применяется для разряжания орудия, а не для того, чтобы заряжать его порохом: ею можно достать ядро. То есть она нужна, но не для своего первоначального назначения.

Борис Мегорский: Соответственно, порох засыпали в картузы. Картуз - это мешок с определённым количеством пороха, стандартизованным для данного орудия. На корабль порох грузили в бочках в начале кампании и рассыпали по картузам уже непосредственно в начале плавания.

Это была очень ответственная процедура. На всём корабле тушили огни, расставляли караулы, чтобы, не дай бог, ничего не случилось. Затем подчинённые констапеля занимались рассыпанием пороха по картузам и укладывали их по калибрам в отдельные сундуки, накрытые брезентом.

Из чего делались эти картузы? В Морском уставе 1720 года упомянуты картузы двух типов: бумажные и пергаменные. Чем отличались эти материалы?

Кирилл Назаренко: Бумага была лёгкой и дешёвой - примерно в 12 раз дешевле пергамена, если считать по документам Воинской морской комиссии 1730-х годов.

Борис Мегорский: Но бумага была хрупкой: если на такой картуз попадает вода, он размокает, может развалиться. А пергамен - это очень хорошо выделанная кожа.

Преимущество пергамена в том, что после выстрела с пергаменным картузом можно не банить орудие, потому что пергамен не оставляет тлеющих остатков в канале ствола. Бумага или любая другая ткань может оставить какие-то тлеющие ошмётки картуза в канале ствола, а пергамен этого не делает. Поэтому с пергаменными картузами можно стрелять быстрее, без дополнительного пробанивания.

Пётр в 1715 году даже заказал около 20 000 листов пергамена в Англии. Можно представить, сколько это стоило, но затраты, очевидно, оправдывались повышением скорострельности, которое достигалось таким образом.

Холщовые картузы, насколько известно по источникам, не использовали. Тканевые картузы тем не менее были. Это было так называемое монатейное полотно. На экспозиции у нас есть корабельный священник - иеромонах в таком плаще, который у монахов назывался монатейкой.

Кирилл Назаренко: Это суконная ткань, собственно сермяжное сукно, а на суше этот материал назывался армяком. И в эпоху Наполеоновских войн он назывался армяком. Это тот же материал.

Но тут есть интересный момент. Я был, честно говоря, довольно сильно удивлён, когда оказалось, что в петровское время армячные, или монатейные, картузы использовались достаточно скромно и что пергамен был основным. Но Грундэль, например, пишет, что бумажные картузы можно использовать для холостых выстрелов, а для боевых - только пергаменные.

Но у пергаменного картуза был минус: Грундэль рекомендует перед заряжанием крестообразно прорезать его ножом, потому что не всегда удавалось проткнуть плотный пергамен протравником через запальное отверстие. В русских документах мы этого не видим, но это не значит, что в России так не делали, потому что информация передавалась во многом устно и не фиксировалась на письме.

Борис Мегорский: Картузы из монатейного полотна упоминаются в документах в 1714 году, но в морском уставе уже не упоминаются.

Интересный момент содержится в этой прежней экзерциции, записанной около 1750 года. Там написано, что картуз вкладывается в канал ствола узлом к казне и швом вниз. Это, честно говоря, немного странно, потому что узел к казне означает недостаточно плотное прилегание.

Кирилл Назаренко: Тем не менее у меня есть ощущение, что это связано с тем, что, если узел развяжется во время досылания, будет меньше шансов, что порох рассыплется по стволу. Но это наши догадки, мы не знаем. Предписание однозначное: «Узлом к казне, швом вниз».

Борис Мегорский: Как делали эти картузы? В констапельских припасах был картузный навойник - цилиндр по диаметру калибра с ручкой, на который наматывалась либо бумага, либо пергамент. Очевидно, заклеивались...

Кирилл Назаренко: Нет, бумагу сшивали. В документах 1730-х годов о бумажных картузах нет ни капли клея, только нитки.

Как сшивали бумагу? Попробуем. Если «Полтава» нам поможет, проведём мастер-класс и попытаемся сшить картуз ровно из того количества материала, которое отпускалось на эти вещи.

Борис Мегорский: Это где ещё такую бумагу рыхлую взять?

Кирилл Назаренко: Бумага была картузная. То есть какая? Наверное, вроде обёрточной. Хотя тут надо ещё подумать.

Зато в РНБ есть мастерская по отливке бумаги - можно сразу заказать. Да, действительно.

Борис Мегорский: Использовался и деревянный картузный молоток, чтобы, видимо, обстукивать картуз на навойнике и фиксировать форму.

Хорошо, мы поговорили про орудие, про боеприпасы. Пришло время поговорить об артиллерийской принадлежности. О ней мы знаем из разных источников.

Но говорить о базовом наборе принадлежностей петровского флота мы можем, потому что в приложении к Морскому уставу есть перечень так называемых констапельских припасов. То есть это всё, что относится к артиллерийскому хозяйству на корабле. Очевидно, это практика, зафиксированная регламентом к 1720 году. То есть после 1720 года совершенно точно это набор припасов, который имел место на кораблях. И, скорее всего, до этого тоже.

Кирилл Назаренко: То есть у нас получается такая вилка: есть ранняя информация у Повея, есть перечень в Морском уставе и есть детальный перечень всех артиллерийских и не только артиллерийских припасов, составленный Воинской морской комиссией в 1732–1735 годах. Причём, судя по документам комиссии, ничего нового не придумывали.

Просто считали, сколько метров верёвки и ткани, сколько граммов смолы и ниток идёт на каждый предмет, сколько дерева и сколько всё это стоит. Поэтому у нас есть точное понимание, сколько каких материалов шло на изготовление каждого предмета для каждого калибра, вплоть до каждого гвоздя. И это позволяет реконструировать все эти принадлежности с большой точностью.

Плюс есть штаты, разработанные той же Воинской морской комиссией, где сказано, сколько швабр должно быть на каждом корабле по рангам, в зависимости от количества пушек, сколько пальников, банников и всего остального, вплоть до каких-то совершенно мельчайших деталей. Поэтому мы можем достаточно уверенно говорить о возможности реконструировать набор этих предметов позднего петровского времени, во всяком случае 1720-х годов.

Борис Мегорский: 1720-х годов, да. Согласен.

Что ж, давайте пройдёмся по списку констапельских припасов согласно Уставу 1720 года. Сначала пройдём весь список, затем остановимся на отдельных предметах, а потом поговорим о том, как их использовали.

Банник на шесте. Банник предназначен для прочистки канала ствола. Существовал в двух видах. Первый - на шесте, то есть на длинной деревянной ручке, когда заряжать орудие можно было, не закрывая орудийный порт.

И банник на канате для работы при закрытом порте. Это гибкая ручка: с одной стороны гибкая, с другой - достаточно жёсткая.

Кирилл Назаренко: То есть не просто канат, а оклетнёванный канат определённой толщины, строго в соответствии с калибром орудия.

Борис Мегорский: К баннику шёл так называемый набойник - деревянная цилиндрическая колотушка для прибивания ядра, картечного снаряда или пыжа. Он тоже существовал в вариантах на шесте и на канате.

Пыжовник - вывертка наподобие штопора. Он существовал только в варианте на шесте, и им можно было выкрутить пыж, чтобы разрядить пушку без выстрела.

Медная насыпка - так в Уставе названа шуфла, то есть медный совок. Почему медный? Она была прибита медными гвоздями, как и вся металлическая фурнитура артиллерийской принадлежности.

Как уже было сказано, шуфла нужна не для заряжания насыпным порохом, а для того, чтобы можно было вкладывать картуз в ствол. Во французском уставе, который при Петре перевели и издали на русском языке, если мне память не изменяет, как раз написано, что шуфла нужна в случае, если у вас орудие с раковинами в канале ствола - такое бывает из-за качества литья.

Кирилл Назаренко: Ещё один случай - гнилой картуз.

Борис Мегорский: Его нужно было заряжать шуфлой: если просто проталкивать бумажный картуз, он зацепится за края раковин и порвётся.

Кирилл Назаренко: В стволе останется порох, и получится не только слабый выстрел, но и опасность воспламенения пороха перед ядром.

Борис Мегорский: Поэтому, если пушка имеет ущербный канал ствола, шуфла нужна была, в частности, для этого.

Пальник - деревянная ручка, на которой крепился пропитанный селитрой фитиль для воспламенения запала. Кадка - деревянное ведро, над которым держали тлеющий фитиль на пальнике.

Были также деревянные клинья и деревянные подкладки. Клинья - это то, что подкладывается под казну ствола для вертикальной наводки, а деревянные подкладки - клинья-упоры под колёса.

Кирилл Назаренко: Ещё одной деталью была подушка - большая плоская подкладка под клинья, которую, видимо, убирали при креплении орудия по-походному, чтобы ствол поднялся достаточно высоко. Это была обязательная подкладка, точнее, подушка - обязательный элемент каждого станка.

Борис Мегорский: Далее: деревянные клинья, пороховой рог для затравочного пороха, набор затравочных буров, медные и железные затравки. Они служили для прочистки запального отверстия и существовали в трёх видах. Были железные и медные затравки, а также вариант с буром - небольшим сверлом - и вариант с небольшим крючком, чтобы прочищать отверстие разными способами.

«Ганшпак» - так он назван в Морском уставе; позднее его называли ганшпугом. По два на большое орудие. Это деревянный рычаг, с помощью которого можно было ворочать пушку.

Но не только двумя ганшпугами: были ещё два железных лома, предназначенные для того же. То есть на одно орудие большого калибра приходилось два ганшпуга и два железных лома.

У Повея, кстати, написано, что на английском флоте тогда некоторые артиллеристы в ближнем бою, видимо в отчаянной ситуации, заряжали вместо книппеля железный лом.

Кирилл Назаренко: Это уж совсем с горя делали.

Борис Мегорский: И он пишет, что это совершенно порочная практика, потому что вы лишаетесь ценного корабельного имущества. А эффект - в общем, не знаю.

Кирилл Назаренко: На малые пушки полагался один лом. В нашем случае на 12- и 18-фунтовые орудия - два ганшпуга и два лома, на 6-фунтовые - два ганшпуга и один лом. Есть точные данные о количестве этих предметов для начала тридцатых годов на каждое орудие каждого калибра.

Борис Мегорский: Свинцовые пушечные покрышки на запалы. Это свинцовая накладка из толстого листового свинца, которая привязывалась к казённой части пушки и закрывала запал. В походном состоянии она не давала влаге попадать в запал. При этом, согласно Повею, запал ещё затыкали пробкой и обмазывали жиром.

Кирилл Назаренко: В русских источниках об этом ничего не говорится, как и у Грундэля. Видимо, это была английская особенность.

Борис Мегорский: И при заряжании на каждом этапе запал закрывали свинцовой крышкой. Это было жизненно необходимо: на запал насыпали порох. Пока орудие наводили, с соседней пушки могла прилететь искра. Могло произойти неконтролируемое воспламенение. Накладки были огромного размера.

Кирилл Назаренко: В начале 1730-х годов на восемнадцатифунтовой пушке накладка весила 20 фунтов, то есть около 8 килограммов. Видимо, это было сознательно сделано для того, чтобы она никуда не ушла с пушки, чтобы её можно было положить, и она точно оставалась на месте.

Такой большой вес сохранялся до 1830-х годов. Есть документы о том, как при Лазареве на Черноморском флоте их решили сделать полегче, но это уже было через сто лет.

Борис Мегорский: Дальше - деревянный пыж. Это затычка для канала ствола.

Кирилл Назаренко: Точнее, она называлась пробкой. Причём, как выяснилось, пробка была корковая, то есть не деревянная, а из той самой пробки, которой затыкают бутылки. Её покупали за довольно большие деньги. Деревянные пробки берёзовые использовались только на береговых батареях.

Для этой корковой пробки известны точные расчёты материалов и даже длина верёвки, которая вставлялась в середину пробки и потом охватывала дульное утолщение, чтобы она не вылетала. И эти корковые пробки сохранялись на флоте вплоть до Наполеоновских войн. Они плотно затыкали ствол.

Борис Мегорский: Это, конечно, удивительно: я видел материалы подводной археологии какого-то английского корабля. Там эта пробка, или деревянный пыж, выточена из бревна, цельноточёная. Казалось бы, это самое простое и дешёвое, но она разбухала.

Кирилл Назаренко: Главная проблема была в том, что она разбухала. И в текстах XIX века сказано, что для аварийного открывания орудия нужно иметь тупое долото и мушкель. То есть просто подковыривать эту пробку и выбивать деревянным молотком, иначе она не выходила.

Но корковая пробка - это медицинский факт, я бы так сказал.

Борис Мегорский: Интересный момент.

Дальше - бочки, обшитые кожей, упоминаются в констапельских припасах. То, что на суше в артиллерии называлось копиармусом, - это бочка без железных ободов, поскольку она предназначалась для пороха. Обода делали из лозы, а сверху находился кожаный рукав на затяжке.

Даже когда она открыта, этот рукав сложен, и искра внутрь не попадёт. На суше использовали копиармус для того, чтобы черпать оттуда шуфлой насыпной порох.

Поскольку на корабле это неактуально, у Повея написано, что эти бочки ставили между пушками и складывали в них промежуточный запас картузов.

Кирилл Назаренко: Но у Грундэля и в русских документах об этом ни слова не сказано. Везде говорится, что каждый картуз приносит человек из крюйт-камеры. Понятно, что такой промежуточный запас картузов создавал опасность взрыва.

Кроме того, был ещё ряд предметов, например швабра и ведро-ушат для воды, потому что палуба перед работой с орудием смачивалась водой; было и кожаное ведро на верёвке, которым черпали воду из-за борта.

Конечно, были и тали, которыми орудие поворачивали и крепили. Нам известен набор артиллерийского такелажа для пушек разных калибров. На каждую пушку предполагалось иметь по две тали и один брюк, то есть канат, которым орудие крепилось к борту.

Причём в русской, шведской и французской традициях при Петре брюк крепился не к винграду, а пропускался через отверстие в станке; к винграду его стали крепить позднее.

Далее - пара талей, крепившихся по бокам орудия и состоявших из двойного и одинарного блока. Кстати, их размеры тоже нам известны.

Один комплект нот-талей - это, скорее всего, тали, которыми... Не факт. В экзерциции 1750 года сказано, что в качестве откатной используется одна из боковых талей: её заносят и закладывают на рымы около диаметральной плоскости корабля. Третья таль не используется. У испанцев она тоже, кстати, не использовалась, только при штормовом креплении.

Нот-таль, скорее всего - но это ещё нужно обдумать, - представляет собой приспособление, которое закладывалось в рым над портом, а второй конец каким-то образом крепился за винград. В походном положении нот-талями орудие притягивали к рыму над портом и фиксировали более прочно.

Есть иллюстрации, показывающие такое крепление орудия. На орудиях малых калибров вместо нот-талей применялись штерты, то есть просто отрезок каната без блоков, поскольку орудия были легче.

Кроме того, полагалась одна стропа на каждое орудие крупного калибра, вплоть до трёхфунтовых, кроме самых маленьких. Стропа, скорее всего, предназначалась для погрузки и выгрузки орудия, для крепления его к каким-то талям, которыми орудие вынималось с палубы и переносилось куда-то на берег или на плашкоут.

Для орудий крупного калибра, до 12 фунтов, полагался сартов. Сартов - это, скорее всего, и есть замена откатных талей для походного крепления.

То есть просто верёвка без блоков, которая закладывалась за рымы посередине корабля, вытягивалась, а потом уже окончательно орудие фиксировалось вытягиванием боковых талей и нот-талей. И получалось вполне надёжное крепление. То, что сартов полагался только для орудий довольно большого калибра, говорит о том, что маленькие и так стояли спокойно.

При этом у англичан сильно отличалась система крепления орудий. Те же испанцы указывают на то, что у них прямо радикально другая система крепления. Испанская больше похожа на французскую, а французская, соответственно, больше похожа на нашу.

Возможно, можно даже говорить о континентальной и английской традициях крепления пушек. Но об этом пока рано. Я не буду так неаккуратно выражаться. Может быть, со временем это станет более понятно.

Борис Мегорский: Почему так много внимания обращали на фиксацию пушки в походном положении? В романе Виктора Гюго «Девяносто третий год» очень наглядно описано, что происходит с кораблём, если пушка отвязывается и во время качки её начинает носить по всей орудийной палубе.

Кирилл Назаренко: В итоге пушку поймали, а матроса сначала наградили крестом Святого Людовика, а затем казнили, потому что именно по его вине пушка отвязалась. Всё по справедливости. Молодцы. Да, так и надо.

Борис Мегорский: Хорошо, давайте перейдём к иллюстрациям. Посмотрим несколько изображений эпохи, близкой к петровской. Это самое красочное из того, что мы смогли найти.

Кирилл Назаренко: Это начало XIX века, Дания, но это очень архаичные изображения для начала XIX века, которые вполне бьются с первой половиной XVIII века, поэтому на них можно смотреть. Хотя надо понимать, что это не единственное изображение и в реконструкции мы опираемся не только на него.

Борис Мегорский: Когда мы говорили о констапельских припасах, мы ещё не упомянули картузные кокоры - деревянные футляры, в которые вкладывали картуз при переноске из крюйт-камеры к пушке. Здесь, на датском рисунке как раз кокор - красный справа.

Кирилл Назаренко: Русские кокоры тоже красили суриком, то есть они были яркого красно-оранжевого цвета.

Борис Мегорский: Надо сказать, что как раз в Адмиралтейском регламенте описано, что все снаряды и вся принадлежность маркировались белой краской по калибрам. Поэтому требовалась белая краска.

Кирилл Назаренко: И действительно, упоминание крохотного количества белой краски для каждого кокора и каждого другого предмета имеется в документах Воинской морской комиссии. Там указано несколько золотников немецких белил на каждый кокор.

Борис Мегорский: Здесь мы видим пороховой рог, к которому привязаны протравки, или затравки, как их тогда называли. «Затравки» - терминология петровской эпохи; сейчас мы привыкли к слову «протравники». Повей, по-моему, рекомендовал привязывать их к рогу - или это был другой английский документ.

Кирилл Назаренко: Совершенно верно. Было непонятно, как именно их привязывали и к какому месту рога. Здесь видно: к середине верёвки, за которую всё это вешали на пояс.

Борис Мегорский: Это логично, потому что и рог, и затравки нужны ровно для работы на запале. Соответственно, никаких ручек не было. То есть это было просто проволочное шило с петлёй.

В какой-то подводной археологии мне встречалась версия чуть более вычурная. Там эта проволочная петля была большого размера и свёрнута бабочкой - видимо, изготовитель был эстетом.

Здесь мы видим, в частности, эту свинцовую крышку.

Кирилл Назаренко: К ней полагалась верёвочка, которая прихватывалась к казённой части в походном положении.

Борис Мегорский: Здесь же мы видим снаряжённую пушку из того же датского манускрипта: дуло заткнуто пробкой.

Кирилл Назаренко: Причём корковой, потому что по виду она прямо один в один как корковая пробка.

Борис Мегорский: На другом рисунке этого манускрипта видно прямо точёную пробку.

Кирилл Назаренко: Она не точёная. Я интерпретирую это как прогиб, как у пробки термоса после долгого употребления. Мы, учёные, спорим о некоторых деталях.

Борис Мегорский: Дальше, если говорить непосредственно о петровском времени, у нас есть замечательная книга под условным названием «Корабельное строение», изданная в Стокгольме в 1695 году. Она содержит ряд замечательных иллюстраций. В частности, этот лист показывает корабельную артиллерию. Пушка на гондеке и вся принадлежность.

Тут тебе и банник на канате, и шуфла, и лом, и рог с затравками, и калибр - шаблон, с помощью которого проверяли, подходят ли ядра к орудию. Применительно к нашим реалиям это, возможно, самый близкий рисунок - пожалуй, наиболее подробный.

Дальше - английская книга 1691 года «The Sea-Gunner», в которой есть такая иллюстрация. Здесь показано орудие и неплохо показан банник на канате.

А дальше есть находка Кирилла Борисовича - французская рукопись 1671 года.

Кирилл Назаренко: Судя по тому, что на ней стоят подписи капитанов французских кораблей средиземноморской эскадры, это Тулон, 1671 год. Вероятно, это аналог уставного документа по французской морской артиллерии, во всяком случае флота Леванта, то есть Средиземноморского флота эпохи Людовика XIV.

Здесь показано крепление пушки - именно пушки с брюком, пропущенным через дыру в лафете, что в нашем случае очень ценно. Но тут есть некоторые верёвки, которых нет в перечне Воинской морской комиссии. С этим нужно разбираться практически.

Я бы, конечно, хотел, чтобы был сделан артиллерийский такелаж хотя бы на одну пушку, как положено по размеру, и его можно было бы прикладывать к пушке, чтобы понять, как это могло работать, потому что иначе теоретически я боюсь, что разобраться будет невозможно.

Борис Мегорский: Из других изобразительных источников - книга того самого Грундэля, изданная в Швеции в 1705 году. В ней неплохо изображены пушечные порты, порт-тали, то есть система блоков для поднятия и фиксации порта.

Кирилл Назаренко: Из интересных деталей - железная утка сбоку бимса, служившая для крепления лопаря порт-талей. То есть не деревянная, а железная утка, приделанная сбоку. На «Полтаве» она напрашивается, потому что, по-моему, сейчас на «Полтаве» её нет, но это необходимый элемент для крепления порт-талей в открытом положении.

Борис Мегорский: Как выглядела бочка, обшитая кожей? Хороший пример: кожаный рукав на затяжке, сама бочка собрана на деревянных ободах.

Известны разные версии пальников: версии с деревянными наконечниками, зажимами, но всё это, кажется, относится прежде всего к сухопутной артиллерии и уже к XIX веку.

В Центральном военно-морском музее в Санкт-Петербурге есть модели пальников XVIII века. Они представляют собой палку с простым пропилом на конце. Соответственно, на пальник наматывался фитиль, конец которого зажимался в этом пропиле.

Кирилл Назаренко: Конец фитиля подпихивался под него самого, под петлю. Материалы Воинской морской комиссии точно соответствуют этому пальнику. То есть деревянная болванка для заготовки и немного железа для копейца.

Возникает вопрос, зачем нужно было заострённое копейцо на пальнике на корабле? То есть куда втыкать этот пальник - непонятно, но копейцо было. И у Грундэля написано, куда его втыкать.

Грундэль пишет, что внутрь бадьи для пальника укладывалась бухта старого каната, сверху наливалась вода и пальник втыкался в бадью.

Перевод надо ещё проверить, потому что язык тяжёлый. Я шведского не знаю, и приходится прибегать к услугам разных знатоков.

Возможна интерпретация, что эта бухта укладывалась снаружи бадьи, и пальник наискось втыкался так, чтобы фитиль висел над бадьёй. Но мы будем над этим работать. И понятно, зачем нужно было это копейцо тогда в корабельных условиях.

Потому что прислонять пальник к бадье снаружи было бы совершенно абсурдно: при качке или малейшем задевании всё это летит непонятно куда. А втыкание - хоть внутрь бадьи, хоть снаружи - решало этот вопрос.

Теперь надо понять: фраза построена очень странно. Учёные пока ищут ответ.

Борис Мегорский: Я обратил внимание на этот датский рисунок. Здесь показано, что пальник прямо воткнут в щель на палубе.

Кирилл Назаренко: Возможно, в палубе вполне могли быть щели, куда, наверное, можно было их втыкать. Но об этом нигде не написано; только Грундэль прямо пишет, куда надо втыкать пальник и что с ним делать.

Борис Мегорский: И вот гравюра из одного из трёх артиллерийских наставлений, которые были при Петре опубликованы. Здесь виден набор затравок. Это шило с кольцом на конце, с буром, крючком или просто заострённым концом.

Пороховые рога. Недавно в одной из описей РГАВМФ я увидел, что пороховой рог пушечный должен быть довольно большим, потому что даже на одну затравку нужно много пороха. Рога поставляли из Малороссии - это были воловьи рога.

Кирилл Назаренко: В одном роге должно было помещаться не менее трёх четвертей фунта пороха - более 300 граммов.

Борис Мегорский: Это довольно большой объём.

Сейчас в Военно-морском музее в Петербурге проходит замечательнейшая выставка, посвящённая Петру и Военно-морскому флоту. Там выставлено несколько пороховых рогов с латунным носиком и подпружиненным клапаном.

При этом большинство изображений, близких к петровскому времени, нам показывают рога, которые просто запираются притёртой пробочкой.

Кирилл Назаренко: И у Грундэля сказано, что рог открывается зубами, то есть явно имеется в виду пробка. Но в России уже довольно рано, видимо, появились рога с пружиной и медной крышкой. В 1730-е годы как предмет снабжения описаны только такие рога.

Мы всё-таки думаем, что петровский флот был продвинут в этом смысле, и зубами уже рога пороховые не открывали.

Борис Мегорский: Свинцовые крышки у нас есть. Мне, во всяком случае, известны две археологические находки. Одна у нас тут совсем рядом в Выборге. Это находка со шведского корабля времён Выборгского морского сражения, 1790 год. Здесь он выглядит как простой лист свинца, сделанный, что называется, левой задней ногой. Явно кустарное производство, хотя лист свинца - он и есть лист свинца.

Есть находка с английского корабля, затонувшего в 1691 году. Здесь мы видим, что этот свинцовый лист довольно плотно облегал пушку и повторял весь её рельеф. Эта деталь имела загнутые концы и четыре отверстия по краям для привязывания к казённой части.

О весе, естественно, сказать трудно, но находки не выглядят слишком массивными.

Кирилл Назаренко: Свинец сам по себе достаточно плотный. У меня сложилось ощущение, что если толщина была примерно такой же, как у выборгской шведской покрышки, то этот свинцовый лист закрывал примерно половину наружного обхвата казённой части пушки. С точки зрения надёжности и уверенности в том, что она сыграет свою роль, наверное, это было разумно.

Борис Мегорский: На рисунках, которые мы видели, эти покрышки не очень большие.

Кирилл Назаренко: У испанцев она очень узкая, но длинная; на следующем рисунке как раз видна.

Борис Мегорский: Что ж, я предлагаю на этом завершить нашу теоретическую часть.

Ещё раз большое спасибо верфи исторического судостроения «Полтава».

Кирилл Назаренко: И всем нашим слушателям - как по эту сторону объектива, так и по ту.