Да здравствует империя!

"Десять тысяч миль от края до края" — карикатура, показывающая расширение доминирования США // Philadelphia Press. 1899.

После обсуждения данных Чарльзом Тилли, Рональдом Суни и Домиником Ливеном определений, остаются не освещенными еще несколько вопросов. Не совсем ясны пределы, в которых империя может осуществлять свой контроль. Кроме того, совершенно непонятно, что связывает империю воедино, несмотря на то, что она принципиально разнородна?

Важным для понимания империи в этих отношениях является взгляд политолога М. Дойла, в котором он видит империю как «систему отношений, в которых метрополия осуществляет эффективный контроль — формальный или неформальный — над подчиненным обществом». Здесь ученый, как видно, делает акцент на отношениях субординации, ключевым критерием для которых выступает утрата суверенитета подчиненной (при чем не имеет значение прямо или косвенно) территорией. Метрополия принимает все важнейшие решения, касающиеся как внутренней, так и внешней политики своих владений, превращая их в объекты управления, лишенные самостоятельной политической субъектности.

Особенно ценен подход Дойла становится при обращении к изучению имперского опыта XX века. Следуя логике определения эффективный имперский контроль может осуществляться и при отсутствии формальной аннексии. Подобная оптика дает исследователям возможность применять имперскую аналитику при изучении разнообразных политических образований и систем международных отношений. Например, в историографии существует вполне устойчивое, но не бесспорное направление, рассматривающее Советский Союз как имперское образование: контроль над станами Восточной Европы после Второй мировой войны и ограничение их внешнеполитической субъектности, идеологическое доминирование, оказываемое СССР в них, вполне удовлетворяют критериям, которые выделяет Дойл. Не без дискуссий, но также активно имперская оптика применяется и к Соединенным Штатам. Исследователи говорят о неформальной империи, основанной на экономическом доминировании, системе военно-политических союзов и культурной гегемонии. Помимо этих примеров, такой подход активно используется при изучении европейского колониализма, его постколониальных последствий и неоколониальных практик бывших метрополий, сохраняющих экономическое, политическое и культурное влияние в бывших владениях. Стоит сделать важную оговорку о том, что взгляд на эти сюжеты с имперской точки зрения не означает прямого отождествления их с классическими империями. Он лишь позволяет увидеть механизмы доминирования и иерархии, которые продолжают определять международные отношения и сегодня, принимая более сложные и неочевидные формы.

Наконец, крайне полное и популярное сегодня определение «идеального типа» империи дал немецкий историк Ю. Остерхаммель. В его книге «Преображение мира» «империя — это территориально протяженный, мультиэтнический по составу союз господства с ассиметричной, реализованной авторитарной практикой структурой центра и периферии, поддерживаемый посредством аппарата принуждения, политики символов и универсалистской идеологии имперского государства и имперской элиты как его основы». При этом «социальная и культурная интеграция происходит только на уровне имперской элиты; нет ни однородного имперского общества, ни общей имперской культуры». Кроме того, «центр не допускает самостоятельных внешних связей периферии на международном уровне».

Такая громоздкая дефиниция вынесена в конец нашего обсуждения империй не просто так. Как видно, здесь автор собрал уже упомянутые нами ключевые особенности империи. Однако помимо прочего Ю. Остерхаммель зафиксировал фундаментальный парадокс. Империя формирует политическое, но не социальное и культурное единство. Связывая разнородные элементы через подчинение метрополии, унифицируя политическое пространство и фрагментируя культурное, она создает разрыв, обеспечивающий постоянную напряженность внутри себя, которая либо консервирует, либо разрушает ее. Это внутреннее противоречие является сущностной характеристикой, которая определяет функционирование ее механизмов и природу кризисов, которые ведут к трансформации или падению империй.

Как видно, большая территория, много народов, монарх или сильная армия сами по себе ещё не делают государство империей и подводя итог всему вышесказанному, можно выделить несколько базисных признаков этой формы государственности. В первую очередь важно отметить внутреннюю разнородность и композитность империи, она не унитарна. Важным оставляется существование ассиметричной иерархии между центром и периферией, которая предполагает политическое неравенство и эксплуатацию. Внутри империя сочетает в себе множество механизмов интеграции, будь то военное принуждение, политический символизм и универсалистская, часто цивилизаторская, идеология. Наконец, и это, пожалуй, самое важное, империя представляет собой общность политическую, но не социальную. В ней отсутствует единое общество и культура, а население при этом интегрируется преимущественно на уровне подчинения верховной власти.

Подобные категории служат аналитической рамкой, которую прикладывают на конкретные имперские образования, чтобы сделать попытку объяснить, как механизмы их функционирования, так и природу кризисов, потрясающих их на протяжении истории.

Источники:
Michal W. Doyle Empires. New-York. 1986.

Osterhammel J. The Transformation of the World: A Global History of the Nineteenth Century. Oxford. 2014.

Подготовил: Николай Алешкевич