Гардемарины. Как это было на самом деле

Кирилл Назаренко: Ну, это ж здравствуйте. Сегодня мы в таком более привычном для Петропавловской крепости относительно узком кругу встречаемся. И я рассказываю о книжке, которая недавно вышла. Ну, буквально вот две недели назад появилась в продаже. «Гардемарины. Как это было на самом деле». Книга эта была издана в содружестве, ну, при поддержке Российского военно-исторического общества. Издательство «Комсомольская правда». Ну, там правда не обошлось без некоторых приключений. Но у меня буквально последние, наверное, полдюжины книжек — каждая с приключениями, причём каждый раз разными. И только приготовишься уже парировать какое-то приключение, как новое придумают.

Но ничего, всё было решено. И «гардемарин» — это красивое слово, с французского — «морской гвардеец», что существенно важно. К этому мы ещё подойдём. Это молодые люди, обучавшиеся морским наукам и становящиеся потом морскими офицерами. В России «гардемаринами» называли таких молодых людей на протяжении XVIII–XIX веков и в начале XX века. Формально это слово ушло только в феврале 1918 года, после расформирования Морского корпуса. Но курсанты военно-морских училищ продолжали и продолжают называть себя «гардемаринами», потому что слово красивое. Ну, а потом Нина Соротокина написала роман, а потом Светлана Дружинина сняла фильм. Ну, первый фильм был отличный, потом пошло все по-разному. Но, во всяком случае, у нас появились герои, аналогичные Д'Артаньяну и «Трем мушкетерам». Ну и все поют, пляшут. Фехтуют, скачут на лошадях. Любовь, морковь, все прекрасно, что ещё нужно. И, конечно, и в романе, и в фильме — особенно в фильме — собственно гардемаринские дела имеют десятостепенное значение. Вообще ничем не занимаются по профилю своей учебы. Ну, а реальные гардемарины, конечно, в основном учились. Они иногда влипали в разные криминальные истории, но они были менее красивыми, чем то, что в романе написано. В целом они вели вполне будничную жизнь, которая тоже весьма интересна и о которой имело бы смысл рассказать.

Но напомню для начала, что сама проблема строительства флота, она была при Петре выведена на новый уровень. Хотя, в принципе, попытки завести флот делал и Иван Грозный, наняв корсаров. И даже есть роман «Корсар Ивана Грозного». И потом Алексей Михайлович разрешил построить на Волге корабль, который должен был охранять волжское судоходство от пиратов. У нас, кстати, были самые настоящие пираты. Но, собственно, Степан Разин вполне мог бы занять свое место рядом с карибскими пиратами Золотого века. Потому что он ходил на Каспийское море за добычей. И терские казаки, например, у них просто была специализация грабить караваны на Каспийском море, которые шли вдоль берегов современного Дагестана.

Но как-то вот это... Это всё время забывается. Я, кстати, люблю говорить, что если нам нужен русский Сильвер, то это Тарас Бульба. Потому что запорожские казаки занимались примерно тем же самым в Черном море. Но как-то вот это почему-то у нас разведено в сознании. То есть пираты отдельно, Тарас Бульба со Степаном Разиным отдельно. Но, конечно, полноценный регулярный флот создал Пётр. И у нас регулярно в интернетах вспыхивают какие-то дурацкие дискуссии. О том, что Пётр на самом деле флот не создал. И ещё Олег ходил в Константинополь с помощью флота. Но есть существенная разница между флотом, морским ополчением и регулярным флотом. И регулярный флот возникает в Европе только в середине XVII века. Ну, вообще во время Второй англо-голландской войны в 1660-е годы. Незадолго до рождения Петра Великого. И регулярный флот это качественно новое явление. Как и регулярная армия. Это качественно новое явление. По сравнению с постоянной армией, которая была до этого. Регулярный флот, во-первых, сооружался только на государственные деньги. Уже невозможно было эти большие корабли использовать как торговые. А до этого их использовали и так, и так. И мобилизовывали только на военное время. Резко возросли требования к подготовке и офицеров, и матросов. И этой подготовке стали уделять гораздо больше времени.

И в целом это стало очень затратным, очень сложным. И это стало очень важным государственным инструментом, который нужно было аккуратно использовать. Но я должен указать на ещё одну неявную сторону существования флота. Что флот работает далеко не только в военное время. А в наши дни, особенно в условиях России, он инструмент мирного времени. Это инструмент проецирования силы на отдаленные регионы. А в случае войны России флот не очень нужен. Опять же ракетно-ядерный наш флот. Он тоже существует не для того, чтобы началась война. Потому что не дай Бог, чтобы с него запустили все, что на нем есть. Он нужен как инструмент сдерживания в мирное время. И если мы на правильную точку зрения станем, мы не будем удивляться каким-то событиям, которые происходили с нашим флотом. Когда в случае вооружённого конфликта он уходит неизбежно на второй, третий, десятый план. Потому что это инструмент мирного времени. Адмирал Макаров немножко сбил прицел всем. И стал говорить, что флот для боевых действий. Для боя служит. Нет, нет, нет. Не для боя.

Но в XVIII веке и для боя тоже, конечно. Но не то, что забегая вперед, а для того, чтобы правильную перспективу создать. Во время Великой Северной войны не было ни одного боя корабельного русского флота со шведским. И на этом основании... Ну, был один бой — Эзельский, небольшой. Генерального сражения не было. И на этом основании всякие фейкометы говорят, что он был не нужен. Это как с крепостью. Если вашу крепость никто не атаковал, это значит, что она сыграла свою роль. Она настолько напугала противника, что он не решился её атаковать. То же самое и с флотом. Если противник не решился с ним сражаться, так и очень хорошо. Сунь Цзы ещё когда сказал, что лучший полководец не сражается. А его так боятся, что все сразу же сдаются. И это действительно идеальный случай применения вооруженных сил. И в неприменении, так сказать. И есть такое выражение. Это выражение fleet in being, английское.

Но его обычно переводят как флот в бытии. Тут один московский коллега, прекрасный перевод, предложил новое. Флот сущий. Флот сущий это очень важный инструмент, но он может не воевать. Поэтому не надо удивляться тому, что флот мог десятилетиями не участвовать в генеральных сражениях. И от этого он не становился менее значимым инструментом. Но давайте теперь перейдем от великого к малому. Ну или относительно малому. Смотрите-ка. Это непривычная ситуация в начале XVIII века. К Балтийскому морю выхода у России нет. К Черному морю выхода у России нет. Но, кстати, когда Пётр завоевал Азов, у него были очень большие планы. И крайняя недооценка сил Османской империи стала типичной ошибкой европейцев XVIII века. Пётр всерьёз считал, что ещё пара лет — мы завоюем Керчь, а потом Константинополь, Босфор и Дарданеллы будут наши. И мы поплывём в Средиземное море, и славяне восстанут на Балканском полуострове поголовно. В общем, всё будет прекрасно.

Но Прутский поход показал, что Османская империя — более чем серьёзный противник. И в тот момент кризис Османской империи только-только начинался. Ещё до разгара этого кризиса было очень далеко, поэтому на юге деятельность свернули и переключились на север. Ну а со Швецией оказалось справиться легче, чем с Османской империей. Несмотря на то, что обычно кажется, что Швеция, ну, вроде европейская страна, Османская империя азиатская, с ней же там легко справиться. Нет, нет, нет, нет. Это совершенно не так. Ну и вот это вот про регулярную армию и флот. Картинка, которую я много раз показывал, которая указывает на важнейший инструмент и завоевания выхода к морю, и сохранения независимости в том положении, которое Россия заняла после выхода к морю, когда никакого торгового флота у России не появилось. Россия стала в один ряд с Китаем, с государствами Индостана, с государственными образованиями Западной Африки, которые отпускали товары на европейских кораблях, а потом все стали колониями или полуколониями, кроме России. И вообще я бы сказал, что большая иллюзия восприятия нашей истории, это восприятие истории России, как истории страны, которая находится в западноевропейской парадигме.

На самом деле, мы находимся в китайско-индийско-африканской парадигме, и то, что мы одна из немногих стран этого мира, которые никогда не были колонией, это большая заслуга наша историческая. И уровень жизни России сегодня надо сравнивать не с Соединёнными Штатами и не с Западной Европой, а с Африкой, Азией. И по этому поводу не нужно испытывать каких-то иллюзий. Но это я далеко ушел в сторону, но армия и флот действительно, действительно, были теми инструментами, которые позволили России не пойти по пути Индии, Китая или государств Западной Африки. Но что почитать можно о гардемаринах? Ну и теперь, конечно, мою книжку можно почитать.

Но можно почитать и более старые книги. Первой книгой, посвящённой истории Морского кадетского корпуса, стала книга Ф. Ф. Веселаго — основоположника отечественной морской историографии, изданная ещё в середине XIX века. Она должна была выйти к столетию корпуса, в 1852 году, но задержалась на несколько лет. Сейчас постоянно попадаются книги с фамилиями современных авторов, а откроешь — это Веселаго, перепечатанный в новой орфографии. Веселаго действительно хорошо потрудился.

Но есть современные исследования, местами вроде бы как не относящиеся к истории морского образования в России. Например, вот недавно изданная такая книга под залихватским названием «Французский авантюрист при дворе Петра I. Письма и бумаги барона де Сент-Илера [фамилия распознана неуверенно]». Это был Остап Бендер XVIII века, который присвоил себе баронский титул, который пытался тут в Россию пристроиться, но его довольно быстро разоблачили, но он вовремя ещё и убежал, то есть успел унести ноги. Но этот авантюрист, например, сыграл прям серьезную роль в развитии военно-морского образования, потому что он знал многое о реалиях Западной Европы, и он Петру I представил такой пересказ нормативных актов французских об организации французского военно-морского образования. И, собственно, этот пересказ лег в основу морской академии, которая стала предшественником Морского корпуса. И таким образом спасибо Сент-Эллеру, который принес нам это знание. А проблема была в том, что интернета не было, и невозможно было, знаете, войти в Яндекс, набрать поисковые запросы, узнать, что там делается в мире. Проблема передачи информации была очень сложной. Проблема, я на этом ещё потом остановлюсь.

Но началась история нашего военно-морского образования, ну и, собственно, история гардемарин — с Навигацкой школы, которая была открыта в Москве в 1701 году. Но сначала давайте несколько слов о том, как было построено морское образование в Западной Европе в это время. Проблема заключалась в том, что в Западной Европе не было никакой системы технического образования вообще. В те времена были университеты, в которых учили докторов, но доктора — это не медики. Попасть в лапы доктора с университетским дипломом в XVII веке было скорее несчастьем. Потому что он хорошо знал латынь и древнегреческий, читал трактаты античных авторов, знал теорию четырёх гуморов, там интенсивно лечил пациентов ртутью. Лучше было к хирургу попасть, который, особенно не заморачиваясь, рвал зубы и вскрывал нарывы, не имея университетского образования.

Но был шанс, что хирург вам поможет. А вот с доктором всё было сомнительно. Кроме того, университеты готовили католических и протестантских богословов и юристов, опиравшихся на римское право. Эти вещи были для России неактуальны, потому что римского права у нас никогда не было, а богословие было совершенно другим. Поэтому университетская модель не могла быть взята в качестве практического ориентира. Характерно, что Петербургский университет был основан в самом конце Петровского царствования. Мы всё-таки настаиваем у нас в Петербургском университете, что были основаны в 1724 году. И пусть москвичи обзавидуются, потому что они категорически не принимают эту дату.

Но в целом такая привычка показывать разные фигуры из пальцев друг другу у московской и петербургской школ есть в разных науках. Не только в истории. Есть в психиатрии две школы, есть в общем много чего две школы. И они очень любят всячески дразнить друг друга. Но университет не мог нам помочь. А инженерного образования в Европе не было. Знания передавались ремесленным путем. От учителя к ученику, от отца к сыну. И учить чужих детей тем знаниям, которые могут составить хлеб для своих детей, ну, никому было не интересно, конечно. Поэтому первая идея Петра послать на запад каких-то русских людей, которые там чему-то научатся, она, конечно, в какой-то степени сработала.

Но поставить на поток это было нельзя. В самых передовых морских странах, в Голландии и Великобритании, не только при Петре, но и много лет спустя, не было никакой системы подготовки морских офицеров, если говорить о флоте. И в Великобритании только в 1850-е годы был создан морской колледж, который напоминал современный военно-морской университет. Это было учебное заведение. До этого английские морские офицеры самозарождались на палубах кораблей. Из так называемых молодых джентльменов — мальчиков лет двенадцати, которые умели читать, писать и знали четыре действия арифметики, происходили из более-менее обеспеченных семей, потому что за их питание и обучение нужно было платить капитану этого корабля. И капитан ещё знакомый хорошо бы был, чтобы он там хорошо обращался с этим мальчиком и просто взял его на борт. Ну и дальше из этих мальчиков вырастали там и Нельсон, и Клингвуд, и кто угодно. В Голландии было ровно то же самое. И в странах, которые вынуждены были догонять, вот возникло понимание, что не помогает эта система, а первыми догоняющими стали французы, которые в 1660-е годы поставили задачу построить полноценный флот для борьбы с голландцами и англичанами, ну и испанцами заодно. И как раз во Франции появляется гардемаринская рота. Сначала одна, потом три гардемаринские роты.

Сама форма организации этого образования была продиктована французской спецификой, потому что во Франции была королевская гвардия. Она была не многочисленной, но очень привилегированной, и там считалось незазорным служить рядовыми дворянам. Ну, собственно, королевские мушкетеры пресловутые – это ровно вот один из родов королевской гвардии. И постепенно, ко времени Людовика Великого, сложился порядок, когда гвардейские подразделения стали школами для молодых дворян, которые служили там рядовыми, но им было не стыдно служить рядовыми в гвардии, а потом их выпускали офицерами уже в армейские полки. Эта система была скопирована очень много где – и в Швеции была скопирована, и в России она потом тоже была скопирована, но скорее по шведскому примеру, а не по французскому, потому что у России и Франции до 1715 года, до смерти Людовика XIV, были очень плохие отношения. И у них были очень плохие отношения, потому что Франция была традиционным союзником Турции и Швеции, и во Франции никто до 1715 года из русских людей не обучался, и перенять французский опыт было невозможно.

Но Людовик XIV создает гардемаринские роты, которые располагались в главных портах Франции, в Тулоне, Бресте и Рашфоре. И эти роты были организованы по образцу гвардейских, отсюда название «морские гвардейцы». Они носили форму, кстати, синие кафтаны с красной отделкой, потому что это была форма королевской ливреи, и эту форму носили гвардейские и королевские полки, а все прочие носили белые мундиры, это было менее престижно. И у французов появилась налаженная система обучения дисциплинам каким-то в течение трёх лет на суше, после чего французские гардемарины отправлялись в море, три года практиковались, и потом сдавали экзамен на морского офицера. Испанцы скопировали эту систему сразу же, как только в Испании утвердились бурбоны, уже в 1718 году была основана в Кадисе гардемаринская рота, в которую и наши попали в конце Петровского царствования и в Кадис, и в Тулон, и в Брест, но в не очень большом количестве.

Но практическая, англо-голландская подготовка не давала математических знаний. А для того, чтобы владеть навигацией, нужно было представлять себе сферическую тригонометрию. Опять же, мы должны понимать, что никакого среднего образования не существовало. Существовали, даже для дворян, так называемые национальные школы — в Англии они назывались английскими школами, — где ребёнка учили читать и писать на родном языке. Потом он переходил в латинскую школу, где его учили читать и писать по-латыни, и после этого мог поступить в университет. И всё.

Вот на этом всё образование заканчивалось. Математическое образование никто нигде не давал. Поэтому англичане создали королевскую математическую школу Госпиталя Христа. А Госпиталь Христа — это не лечебное заведение, а благотворительное, и эта школа действовала в Лондоне как раз в Петровскую эпоху, как раз Пётр её наблюдал во время Великого посольства. И эта королевская школа Госпиталя Христа, она служила образцом для навигацкой школы. В Испании, в Севилье была полностью аналогичная семинария Сан-Тельмо. Сан-Тельмо — это тот самый святой Эльм, свечки которого горят перед бурей на мачтах. И здание этой семинарии Сан-Тельмо до сих пор является памятником барокко в Севилье. И там расположен Севильский горсовет сейчас.

Но до Испании Пётр не доехал, поэтому семинария Сан-Тельмо точно не была образцом. А вот Королевская математическая школа Госпиталя Христа была образцом для Навигацкой школы. Там учили математике, и всё. Никаких военных дисциплин, военной организации и военной дисциплины там не было. Выпускники шли на флот, в артиллерию, в инженеры, в архитекторы и в чиновники, которым тоже требовалась математика. У нас официально считается, что Морской корпус, он же училище имени Фрунзе, ведёт своё начало от Навигацкой школы. Хотя она называлась Школой математических и навигацких наук, то есть, в принципе, не была военно-морским учебным заведением. Ну а здесь на гравюре вы видите процесс обучения. Какой-то бородатый старец по глобусу показывает молодым людям что-то. Молодые люди на картах что-то измеряют циркулем. В правом нижнем углу — небесный глобус, в левом — ещё один земной глобус. На заднем плане слева человек бросает лот со шлюпки. А справа картина, изображающая обучение первых русских навигаторов за границей. Когда Пётр уезжал в Великое посольство, он приказал несколько десятков детей знатных семей тоже отправить за границу. Часть из них попала к Марко Мартиновичу.

Это такой хорватский деятель, ну или черногорский, там его все не могут поделить, потому что это сложно по объективным причинам в бывшей Югославии. Он завёл школу, где кого-то чему-то учили. И заказал картину, как он обучает русских бояр. Эта картина в Черногории, в Морском музее хранится. И можно на всю эту историю посмотреть. А он страшно гордился, что к нему привалило такое количество знатных русских людей. И он, видимо, организовал для них производство учебных пособий. Потому что в России есть как минимум три очень похожие, но не одинаковые рукописи на пергаменте, шикарные, с картинками. Где изображена компасная картушка, и написано как пользоваться компасом. И нарисованы разные средиземноморские суда, описаны их типы. И написано, какие ветры бывают в Средиземном море. А в Средиземном море ветры не по румбам считали, а у каждого основного из 8 ветров было свое название. И советы, как надо плавать при этих ветрах. Видимо, это было учебное пособие. Один экземпляр есть в Отделе рукописей Российской национальной библиотеки.

Ещё один экземпляр есть в Научно-историческом архиве Института истории, а третий, по-моему, — в Государственном историческом музее. То есть явно это была какая-то более-менее массовая продукция. Но обучавшиеся у Марко Мартиновича никакой практики не проходили. И важно отметить, что порядка восьмидесяти процентов людей, которых Пётр посылал учиться морскому делу за границей как в конце XVII века, так и в начале XVIII века, морскими офицерами не стали или стали ими на очень короткое время. Вроде бы хочется обвинить Петра в нецелевом расходовании бюджетных средств: людей посылали учиться морскому делу, а они становились кем угодно. На самом деле это надо ставить в более широкий контекст, потому что эти люди получали самые разнообразные знания. Например, Иван Иванович Неплюев формально учился в Венеции, потом в Испании галерному делу. Он вернулся в Россию, послужил на галерах полтора года, после чего был назначен посланником в Стамбул. Внезапно. Почему? Потому что он выучил итальянский, который был lingua franca Средиземного моря, и научился всяким «политическим обхождениям», как говорили в те времена.

То есть стал понимать тонкости международной политики в Средиземноморском бассейне, что было очень важно для русского посланника в Стамбуле. Ну и Пётр его назначил, он там больше 10 лет был посланником, потом был оренбургским губернатором, основал Оренбург, кстати. Потом умер сенатором при Екатерине уже. То есть человек принес России большую пользу, но не по тому профилю, которому он формально должен был учиться. И таких случаев было очень много. И поэтому нельзя сказать, что это была неэффективная система. Просто люди учились разным вещам. Ну а теперь давайте вот по поводу организации этого обучения. На схеме в прямоугольниках — учреждения, а в овале — процесс, а не учреждение. Значит у нас школа математических и навигаторских наук просуществовала до 1752 года. И она имела два этапа в своем развитии. Первый этап до 1715 года. Она была основным таким учебным заведением, где морскую теорию преподавали. Точнее не морскую, а математическую теорию.

Но тем не менее необходимую для моряков. После её окончания посылали за границу доучиваться. И в это время в Навигацкую школу попадало довольно много дворян. Хотя в целом состав был относительно демократичным. Там были даже холопы, об этом я ещё расскажу вам человеческую историю. Но после основания морской академии в Петербурге в 1715 году всех дворян перевели в морскую академию. В навигаторской школе остались либо не дворяне, либо самые бедные дворяне, беспоместные. У дворян тоже были свои различия. И быть сыном богатого дворянина было гораздо лучше, чем быть сыном бедного дворянина. В общем, лучше быть здоровым, богатым, чем бедным и больным. И карьерные возможности у них были очень разные.

Вот тут недавно была защищена диссертация о карьерных возможностях дворян, в частности о карьерных возможностях дворян Елизаветинской эпохи. И там очень четко видна корреляция. То есть самые богатые зачислялись преимущественно юнкерами в коллегии. Это обеспечивало очень быструю карьеру. Победнее попадают в сухопутный корпус, который давал очень широкое и разностороннее образование. Из него выходили и гражданские, и государственные деятели. Более бедные попадают в Морской корпус, потому что он давал образование более специфическое, плюс к этому морская служба пугала своими опасностями и трудностями. Ну а самые бедные попадают в гарнизонные школы, которые в принципе служили для обучения солдатских детей. Ну и в Навигацкую школу. И они же попадают ещё и в армейские и гвардейские полки рядовыми, потому что значительная часть солдат начинала службу рядовыми в армии, а не в гвардии. И попасть в гвардию рядовым, это нужно было ещё, чтобы были хорошие связи. И это было не так просто. И это миф, который Пушкин, ну как бы в пушкинскую эпоху он стал общепринятым, Пушкин его повторил в «Капитанской дочке», там, помните, «Матушка была ещё мною брюхата, как уже я был записан в Семёновский полк сержантом». Такого не было. То есть не было ни одного случая записи неродившегося ребёнка в гвардейский полк.

Были случаи записей малолетних, но они были исключительно редкими. И это была награда за заслуги отца. Ну который действительно либо что-то совершил выдающееся, либо был очень высокопоставленным придворным. Как правило, записывали в пятнадцать лет. Елизавета разрешила на несколько лет, с двенадцати лет записываться, и отец Суворова тут же записал Суворова в гвардию. Это миф о том, что Суворова готовили к гражданской службе. Его вот как, буквально через два месяца после объявления указа о записи двенадцатилетних в гвардию, Василий Иванович тут же записал сына в Семёновский полк. А потом Елизавета опять до пятнадцати лет подняла эту планку, потому что решила, что это несерьезно. Так что, ну, это не так. Так что не надо преувеличивать степень легкости жизни дворян в XVIII веке. И не надо, надо правильно понимать, что такое привилегированное сословное положение. То есть привилегированное сословное положение – это не билет на вечное безделье. Ну, то есть, если оно ещё сочетается с богатством, тогда, конечно, может быть.

Но если не с богатством, то оно просто позволяет начать карьеру на гораздо более высокой ступени, чем при отсутствии привилегированного положения. Морская академия была тоже довольно теоретическим учебным заведением. Но, правда, в ней уже было оружие и обучение обращению с оружием, но формы ещё не было. Потому что вообще регламентированной формы на флоте в тот момент ни у кого не было. И нигде, ни в России, ни за границей. Закончив морскую академию, молодые люди зачислялись в гардемаринскую роту, созданную по французскому образцу, которая носила форму Преображенского полка. То есть так же, как во Франции, гардемарины носили форму французской гвардии. И они уже считались полноценными военнослужащими. Они летом проходили корабельную практику, а зимой им могли давать разные служебные поручения. Типа наблюдения за складами вполне такое могло быть.

Но они могли теорию немножко изучать. Ну и затем из гардемарин производили уже в офицеры. Ну и в 1752 году все эти учебные заведения были объединены в Морской шляхетный кадетский корпус, который был создан по образцу сухопутного. Причем штат Морского корпуса был прямо переписан со штата Сухопутного корпуса, включая некоторые совершенно ненужные морякам вещи. Но я потом ещё на этом остановлюсь. Но зато наконец-то у моряков появилось нормально финансируемое, ну или более-менее нормально финансируемое учебное заведение с нормально налаженным бытом. Что касается расположения, то первоначально морская академия находилась на месте современного Зимнего дворца.

Но я напомню, что там, где сейчас проезд на Дворцовый мост, находились ров и валы Адмиралтейства. Зимний дворец был построен на краю рва, поэтому прохода между Адмиралтейством и Зимним дворцом не было. В Петровскую эпоху на месте Зимнего дворца стояло множество разных домов. В частности, Морская академия располагалась в доме на месте юго-западного ризалита Зимнего дворца. Если мы стоим лицом к Зимнему дворцу на Дворцовой площади, это левый боковой выступ. Когда Анна Иоанновна решила расширить свой дворец, она выселила Морскую академию. Академия переехала в дома Долгоруких, находившиеся на месте современной Академии художеств. В 1752 году Морская академия, преобразованная в Морской корпус, переехала на современное место, где потом находилось училище имени Фрунзе: это был дом Миниха. Первоначально корпус занимал один дом на набережной, а потом разросся на целый квартал в глубину. Освободившиеся дома Долгоруких, переоборудованные для учёбы, заняла Академия художеств, созданная буквально сразу после переселения Морской академии. Потом Кокоринов построил на этом месте современное здание.

Так что в известной степени академия художеств является наследницей морской академии. Потому что в тех же классах, где прежде занимались будущие морские офицеры, стали заниматься первые будущие художники. И вот здесь мы видим разговоры о разных судьбах, о разных интересных историях. Покажу вам красивые картинки авторства Андрея Анатольевича Траня [фамилия распознана неуверенно]. Эти картинки все в книжке опубликованы. Ну вот слева это в русской, такой не европейской одежде, не скажешь, что сильно традиционной, потому что вообще ещё Федор Алексеевич начал реформы костюма. Пётр был не первым.

Но это вот костюм, который носили в раннее Петровское время. Так могли выглядеть учащиеся в Навигацкой школе. А две следующие картинки в сером кафтане и в красном. Так могли выглядеть наши посланные за границу. Ну вот такие серые кафтаны [определение неразборчиво] были пошиты в Венеции, там для небольшой группы бедных дворян. А в красные кафтаны с синей отделкой выдавали некоторым в России, посылаемым за границу. Ну а вот этот красивый с ружьем гардемарин. Это гардемарин испанской Кадисской роты. А справа это молодой человек в матросском костюме, но у него шёлковые чулки и рубашка из хорошего тонкого сукна. По воспоминаниям Фёдора Ивановича Соймонова, который был послан в Голландию. И он опишет, что мы работали на Ост-Индской верфи в Амстердаме в замаранном матросском платье, но в хороших башмаках, чулках и рубашках. И один из директоров этой верфи, проходя, обратил внимание, что мы не простые матросы. И сказал, что «вы молодцы, ребята», вот Пётр Первый также, царь ваш, также тут работал. И пригласил к себе домой, накормил обедом, сказал, что «вы правильной дорогой идёте», и отпустил.

Вот Соймонов — к вопросу о демонстративном потреблении дворянства — указывает на то, что нельзя было работать совсем в простонародной одежде. То есть можно было шёлковые чулки дорогие испортить. И рубашку хорошую можно было испортить. Но вот одеться в обычные шерстяные чулки и рубашку из грубого полотна было нельзя. Даже если сверху на вас надета из парусины какая-то одежда и вы среди смолы не находитесь. Потому что вы дворянины, вы должны отличаться от простонародья. И это вот был такой важный момент демонстративного потребления. Ну а в руках у молодого человека тесло, которым отесывали. Оно как топор, но для стесывания поверхности бревна. Ну и настало время человеческих историй. Навигацкая школа привлекала многих. Есть довольно сильно пострадавший небольшой фондик, связанный с Навигацкой школой в РГАДА. Это Российский государственный архив древних актов. А Навигацкая школа первоначально подчинялась оружейной палате. Казалось бы, почему? Ну просто потому что было принято, что разные учреждения имеют свой отдельный бюджет. Собирают какие-то отдельные налоги или пошлины. И если у какого-то учреждения было всё неплохо профинансировано, на него могли повесить какую-то дополнительную обязанность. Ну и на оружейную палату повесили Навигацкую школу, чтобы она её финансировала. А условия в Навигацкой школе были шикарные.

Вообще в то время жалования выдавали далеко не всем, потому что жалованье предполагалось, что дается иностранцам, у которых нет поместья в России. А у кого есть поместье, так это земельное жалование. С него и служить. И если денежное жалование выдавали, его выдавали раз в год. И то задерживали. Только с Петровского времени три раза в год стали выдавать жалование. И три раза в год жалование выдавали до 1860-х годов. Только с этого времени стали раз в месяц выдавать. И выдавали на Пасху, на Рождество и в сентябре. Ну чтобы было с чем отметить праздники. Но ученикам Навигацкой школы выдавали кормовые деньги. Выдавали кормовые деньги ежемесячно. На месяц вперед ещё. И рассчитывали их подневно эти кормовые деньги. От 3 до 10 копеек в день в зависимости от успеха. И три копейки в день были для прокормления вполне достаточными. А 10 копеек это прям роскошная была история. Можно было одежду ещё купить. Единственное, что в Навигацкой школе не обеспечивали жильём.

Но предполагалось, что если тебе уж кормовые деньги дали, то с жильём как-нибудь сам разберёшься. Ну и была большая тяга в Навигацкую школу. Но мы, понятно, зависим от источника и ничего, кроме того, что написано в источнике, не знаем. Историк вынужден искать там, где светло, а не там, где хочется. Потому что если есть источник, значит, мы с ним работаем, а нет источника — констатируем, что его нет. Была история, когда один подьячий, уже под тридцать лет, судя по всему, записался в Навигацкую школу. А подьячий — это довольно высокий чиновничий ранг. И пошёл этот подьячий, уже не очень молодой, правда неженатый почему-то, к своему дядюшке на двор. Дядюшка был дьяком, в подчинении которого этот молодой человек работал. И, видимо, дядюшка хотел из племянника вырастить себе смену, а племянник взял и ушёл в науку. Когда племянник пришёл к дядюшке, сначала холопы дядюшки его хорошенько побили, потом держали этого молодого человека на полу, а дядюшка его лично сёк. Потом заковал в кандалы — запасливый был дядюшка, в хозяйстве всё должно быть — и посадил в хлев. Тюрьмы только не было у него на дворе.

Но молодой человек оказался предусмотрительным: он пошёл к дядюшке с товарищами, а товарищи предусмотрительно остались на улице. Когда они поняли, что их друг попал в беду, они пришли в Навигацкую школу, пожаловались начальству, и была организована спасательная экспедиция. Возглавил её англичанин, которого в России называли рыцарь Грыз, а на самом деле это был Ричард Грейс. Он был верхом — для солидности, — с собой взял десяток учеников и нескольких солдат из охраны Навигацкой школы. Они долго стучались в ворота, им не открывали. Когда пригрозили, что ворота сломают, им открыли и стали клясться и божиться, что никого не видели и никакого племянника тут не было.

Но молодой человек из хлева услышал, что за ним пришли, и закричал. Его освободили. Его ещё раздели, но только до рубашки: раздевать догола всё-таки было не принято. И в одной рубашке, в кандалах и окровавленного его отвели в Оружейную палату, где составили протокол, записали все телесные повреждения и против дядюшки возбудили дело. Дело тянулось около года, потому что дядюшка был старый приказный крючок и всячески увиливал. В конце концов и на него нашлась управа. Когда он понял, что приговор будет вынесен не в его пользу, тут же помирился с племянником, вернул ему все вещи и заплатил деньги за бесчестье. Благодаря этому документу мы знаем, что было снято с молодого человека, знаем комплект его одежды — примерно такой традиционный, как на левом рисунке. Были там и всякие амурные истории. Один навигатор сбежал с крепостной своего отца и, насколько можно понять, даже хотел с ней повенчаться. Всё это расстроилось: крепостную вернули отцу, отец отрёкся от сына, а сына били плетьми за то, что он сбежал из Навигацкой школы. До этого ему выдали в общей сложности 14 рублей на прокорм, а он убежал. Это было нехорошо. Его вообще хотели отправить матросом в Азов, но потом решили, что можно побить, оставить в Навигацкой школе, но без жалованья.

Был ещё очень задиристый контингент — дворцовые конюхи, неприятные ребята, которые прямо со всеми лезли в драку. Один криминальный случай был связан с тем, что дворцовый конюх проходил мимо Навигацкой школы и матерно облаял навигаторов. Слово за слово — началась драка. К обеим сторонам подошло подкрепление, и драка переросла в довольно масштабное мероприятие. Когда стали разбираться, решили, что синяки, поставленные конюху, являются достаточным наказанием, потому что конюх и его товарищи пострадали больше, чем навигаторы. Навигаторы были сплочённые ребята и могли за себя постоять. Свидётельницами в этом деле были пирожница и орешница, которые торговали съестными припасами тут же у дверей Навигацкой школы, располагавшейся в Сухаревой башне. Сухарева башня — это же не башня, а здание, над которым была башня.

Вот там школа и находилась. В Европе тоже случались всякие приключения. Из воспоминаний Неплюева известен случай, когда один наш навигатор убил другого — по пьяному делу, конечно, — на Корфу, где они находились с венецианским флотом во время очередной войны с Турцией. Они пошли в «Редут» — питейное заведение, — там пили, играли, потом под утро вышли. Один навигатор стал душить другого и повалил его на землю; он был явно больше и тяжелее. Второй вытащил у него из ножен шпагу и ударил его в бок. В конце концов тот умер. Второй навигатор попытался скрыть преступление, но на его одежде нашли кровавые пятна. В общем, разобрались. Он год сидел в кандалах под арестом в Венеции. Потом его отправили в Россию, и Пётр засчитал ему эту отсидку в Венеции в наказание, произвёл в офицеры, и дальше он более-менее благополучно служил в нашем флоте. Один сбежал в афонские монахи, не выдержав всей этой жизни.

Но у нас есть очень много жалоб на то, что прямо по-настоящему «погибаем голодною и озябаем студёною смертью». И Конон Зотов, которого Пётр послал надзирать за нашими после его собственного обучения в Европе и производства в офицеры, пишет: «Лучше мне их, как поросят, всех перебить, чем видеть их нищету в этой гардемаринской роте в Бресте». Но мы должны относиться к этому с долей скепсиса, потому что один из этих бедных несчастных, поимённо названных Зотовым, которым он раздал свои кафтаны, белье, парики и обувь, чтобы они голые не ходили, вернулся в Россию и вложил в Троице-Сергиеву Лавру холодильник весом больше пуда серебра.

Но «холодильник» — это лохань, в которой охлаждали вино. Там была чеканка на морскую тематику, там русалки, ну такие, я бы сказал, русалки с обнажённой грудью. Но почему-то он решил, что в Троице-Сергиевой лавре им будет самое место. И эта лохань, видимо, до сих пор там и хранится. Я пытался идентифицировать этот предмет, но вот так на 100% не смог этого сделать. Но если человек смог эту пудовую лохань в Лондоне купить и в лавру вложить, ну, наверное, он не голодал всё-таки. Но надо понимать, что дворяне должны были жить на широкую ногу. У нас есть ещё один трогательнейший сюжет. В нашем академическом Институте истории был найден комплект писем, которые мать Николая Ивановича Мордвинова писала своему сыну, обучавшемуся во Франции. Это тоже прямо трогательная история. Когда она была беременна, отец Мордвинова погиб в первом Нарвском походе. Ей было восемнадцать лет. Она родила сына и воспитывала его, а замуж больше не вышла, что для того времени было нетипично. В пятнадцать лет Пётр его, понятно, забрал: немного он поучился в России, потом поехал за границу. Мать выучилась читать и писать, чтобы переписываться с сыном. Первые два письма написаны каким-то слугой, а начиная с третьего мать писала сама. Сначала почерк у неё понеустойчивее, потом поустойчивее. Сын сохранил все письма матери.

Они хранились в семье, потом оказались в архивном собрании Института истории и были опубликованы буквально в этом году. Там очень трогательные наставления: «Сынок, ты веди размеренный образ жизни, учись хорошему, а плохому не учись. Если что — молись Богородице». И тут вдруг сын присылает письмо, что задолжал 1130 рублей. Это чудовищная сумма: годовое полковничье жалованье было 300 рублей. Дальше — к вопросу об экономике русской крепостной деревни. Мать владела примерно семьюдесятью крепостными душами. Это относительно немного. И теоретически её доходы, если считать по официальной точке зрения государства — сорок копеек годового оброка с души, — составляли 28 рублей в год. Да, мать собирает за год 1130 рублей и посылает сыночку.

При этом не продала поместье. То есть возможность выдавить из крестьян была гораздо больше, чем это может показаться. Эта трогательная история продолжалась. Мать умерла в 1747 году. Незадолго до смерти она пишет ему в Петербург: «Сынок, ты на молоденькой не женись. Ты на вдове какой-нибудь женись. Я тут уже начала искать в нашей Новгородской губернии, кого можно присмотреть». Но мать умерла, а сын после этого женился на семнадцатилетней девушке. Она родила восемь детей. В первом браке у него детей не было, во втором — восемь, и один из его сыновей стал морским министром при Александре I. Вот такая трогательная история, которая позволяет поставить ещё один вопрос. Вливание европейского образования в Россию при Петре было процессом, который вовлекал людей, формально в него не вовлечённых.

Вот мать Мордвинова: не послали бы его за границу — не научилась бы она читать и писать. Зачем? А так появился повод сыночку написать, и она научилась. На самом деле люди, которые при Петре обучались за границей, далеко не все сделали карьеру. Я бы сказал, большинство никакой блестящей карьеры не сделали и были уволены в отставку лейтенантами флота, а иногда даже не лейтенантами. Но все они стали дрожжами в русской провинции, потому что вернулись в свои поместья. Представьте себе какой-нибудь Ростовский или Ярославский уезд, Новгородскую губернию. Вообще флот рекрутировался преимущественно из дворянства Северо-Запада: Верхнее Поволжье и Европейский Север, включая Новгород и Псков. И в этом уезде оказывается человек, который несколько лет жил за границей, который до этой заграницы доехал — пол-Европы проехать нужно было, — и обратно проехал; там учился, иногда ходил в походы. Кто-то ходил в Индию и в Карибское море, участвовал в войне за Испанское наследство, умел разговаривать хотя бы на одном европейском языке, имел карты, книги, какие-то невиданные инструменты, и вообще облик его был непривычен. Понятно, что на старшее поколение это могло произвести и отрицательное впечатление, но молодёжь точно начинала понимать, что в этом что-то есть.

И дальше можно констатировать, что в екатерининское время уже все дворянство проникнуто вот этим однозначным выбором в пользу европейской культуры, и над Митрофанушкой уже начинают смеяться. Пьеса Фанвизина «Недоросль» маркирует вот это состояние дворянского общества, что уже не владеть какими-то знаниями не очень прикладными, типа, ну, шутка у Фанвизина, дверь прилагательная или существительная. И все там ха-ха-ха, Митрофанушка говорит, что если она прислонена, так она прилагательная, если висит на петлях, так существительная. И все смеются, потому что, в принципе, это ненужное знание про прилагательные и существительные уже стало банальностью в дворянской среде. И это означало рост общей культуры. Ну, а в следующем поколении Пушкин уже возник. И наш Золотой век.

Вот так происходила интеграция европейского образования, науки. Это как выглядели наши гардемарины времён действия романа. Ну, вот два правых образа в зелёных кафтанах, это вот то, как должны были выглядеть герои фильма. Но их никто бы не отличил от гвардейских солдат, потому что это мундир Преображенского полка. И ничего морского в их облике не было вообще. Ну, поэтому я понимаю выбор художников. Левый медальончик – это первая форма гардемарин 1723 года. А вот два синих – это попытка в конце 1720-х годов таким адмиралом Сиверсом, президентом морской коллегии ввести форму. Она на самом деле очень похожа на форму французских и испанских гардемарин. И непонятно, то ли просто было модно синее с красным и золотом, то ли это сознательная отсылка к французским и испанским образцам.

Но здесь с ружьём это рядовой гардемарин, а с алебардой это сержант, потому что было… Положено сержантам носить такое древковое оружие, и галуны на обшлагах указывают на начальнический ранг. Но при Сиверсе вот даже рядовые гардемарины получили довольно много золотых галунов, но Анне Ивановне почему-то это не понравилось. Непонятно почему, то ли эстетически, то ли она на Сиверса обиделась, а Сиверс там имел несчастье сопротивляться присяге Анне Ивановне. И его довольно быстро сняли и сослали после этих событий. В любом случае гардемарины носили зелёное с красным преимущественно, и вот до 1752 года они в этой форме и пребывали. А в морской академии формы не было, были какие-то гражданские одежды.

Но когда образовался Морской корпус, он получил зелёный мундир с белой отделкой, это по образцу Сухопутного корпуса, который имел зелёный мундир с красной отделкой. И морякам заменили красное на белое. Елизавета вообще очень любила сочетание белого и зелёного. Она ввела морской мундир белый с зелёной отделкой, у неё был придворный мундир временами белый с зелёной отделкой. Но вот как-то эстетически ей это нравилось. И вот я говорил о том, что кое-что ненужное морякам притащили. Средняя фигура в гренадерской форме. Гренадеры были положены в сухопутной армии. Изначально это солдаты, обученные бросанию ручных гранат.

Но к середине XVIII века это просто наиболее рослые и красивые солдаты, ещё и в красивых головных уборах, которых ставили на флангах, в почётные караулы и так далее. И в сухопутном корпусе, который проходил сухопутное обучение, были гренадеры, потому что по идее в сухопутной армии они были. В морском корпусе они были не нужны. Но для части гардемарин завели гренадерское обмундирование, чтобы на параде они могли в нём присутствовать. И вот офицер справа изображён. Офицеры флота носили белое с зелёным в это время уже, но офицеры Морского корпуса — зелёное с белым, причём они имели сухопутные чины. Но это такая тоже сложная история. Дело в том, что до конца XVIII века сохранялась память о том, что капитан, допустим, первого ранга, он всё равно капитан, как сухопутный капитан. И он ниже полковника и майора. Поэтому решили, что чтобы не было недоразумений, давайте мы назовём полковниками и майорами соответствующих офицеров в Морском корпусе, чтобы сухопутные понимали, с кем имеют дело. И вот портрет в углу, это портрет Ивана Логгиновича Голенищева-Кутузова, человека, с которым связано вообще становление Морского корпуса. Он был его директором без перерыва с 1764 года по 1802. И он исключительно много сделал для корпуса, при нём корпус, в общем, встал на ноги.

И он в раннем мундире корпуса, а портрет ниже, это портрет Шубина, подполковника корпуса в мундире чуть более позднего образца екатерининского времени. Ну а это ещё один выдающийся человек из Морского корпуса Николай Гаврилович Курганов, солдатский сын, которому вообще не полагалось выйти в офицеры. И только под тридцать лет он получил чин подпоручика за свои исключительные научные знания. Он окончил Навигацкую школу и потом преподавал в Морском корпусе все точные науки и написал все учебники Морского корпуса. А ещё написал письмовник. Это одна из самых тиражных русских книг XVIII века. Это уже переиздание 1837 года. Были десятки переизданий и в каждом доме был письмовник. Потому что там была грамматика русского языка и там были образцы написания писем на все случаи жизни. Поэтому если вы видите письмо 18-го начала XIX века написанное хорошим языком, первым делом проверьте не копия ли это образца из письмовника Курганова. И, скорее всего, это так и будет. Потому что сами с трудом ещё излагали свои мысли. И вот это вот зарисовка одного из учеников. И там ещё... И там ещё подписано «Навигатор, обсерватор, астроном, морской ходатель, корабельный водитель небесных звезд, счислитель». Ну не прочитал письмовник автор этой подписи.

Хотя вообще в XVIII веке господствовало фонетическое письмо и не надо удивляться вот этим вот таким ошибкам, за которые сейчас в младшей школе школьников ругают. А на книжке, которую он раскрыл, написано «Бугерова навигация». Это один из переводов, который сделал Курганов. Такой Бурде де Вильгюэ, французский офицер. Но он как Бугер был транслитерирован Кургановым. И эта книжка получила название «Бугерова навигация». Вот Курганов. Это единственное изображение Курганова в Википедии, абсолютно не имеющий к Курганову отношения персонаж, прилеплен к статье о Курганове. И опять же ещё и две даты смерти у него. Нет никаких сомнений, что он умер в 1796 году. Об этом есть воспоминания нескольких морских офицеров и учеников Морского корпуса, которые его хоронили. Потому что его хоронил весь корпус. Последняя его должность была инспектор классов Морского корпуса, то есть завуч по нашему Морскому корпусу. И он дошёл до подполковника, что для солдатского сына было очень хорошей карьерой.

Но вот Курганов действительно был таким энциклопедистом XVIII века. А в Морском корпусе была своя типография, как и в Сухопутном корпусе. Поэтому можно было сразу печатать любые сочинения. Что было очень кстати. Ну и Морской корпус располагался в доме Миниха. Вот в этом здании. Но оно перестроено сильно сейчас. Напротив которого стоит Крузенштерн. Да, Крузенштерна конечно не было. Но в 1771 году корпус сгорел. У нас есть документы о том, что сгорело в Морском корпусе. Сгорело довольно много одежды гардемарин: примерно половина башмаков и много мундиров. Видимо, люди выскакивали прямо из окон в чём были, спасались как могли. И корпус перевели в Кронштадт, в Итальянский дворец. Где он и пребывал до 1797 года. Павел I вернул корпус обратно. А сгоревшее здание было реконструировано. И там должна была размещаться гимназия чужестранных единоверцев. Это ещё один екатерининский образовательный проект для обучения детей греков, которые попали в Россию в ходе войн с Османской империей. И из них должны были обучать какой-то контингент. Ну, который потом, наверное, должен был помогать России эти земли завоевывать.

Но Павел I упразднил эту гимназию. И отдал её здание Морскому корпусу. А Павел с момента восшествия Екатерины на престол был назначен генерал-адмиралом. И довольно много внимания уделял флоту. Мать его не пускала на море. Но зато он в Гатчине завёл флотилию. И своё жалованье как генерал-адмирала, 6000 рублей в год, он тратил на благотворительность. Он завел там ещё инвалидный дом на каменном острове для моряков. То есть в общем он там пытался облегчить участь своих подчиненных. Но когда он стал императором, он приказал построить такой фрегат. Ну это называлось фрегат, на самом деле императорская яхта. Вышел в море, там смотр флота должен был быть. Его сопровождал Шишков, будущий адмирал. И один из наших литераторов известный. В пушкинской эпохе консервативного направления. Ну тогда ещё молодой офицер, который был его флигель-адъютантом по флоту и историографом. И должен был всё это зафиксировать. И Павла страшно укачало вместе с императрицей. И они ночевали на палубе. Были вынесены матрасы. И весь двор в повалку лежал на палубе. Потому что в каютах совсем было невозможно находиться. И сутки это плавание продлилось. После чего Павел вернулся на берег. А Шишков имел несчастье написать, что «к великому горю моряков коротким было пребывание Павла при флоте». И Павел решил, что он издевается.

И Шишков попал в опалу ещё на какое-то время, но у Павла всё это было очень быстро. Вот здесь слева изображён офицер или преподаватель Морского корпуса в мундире, который он мог носить на занятиях, без золотых галунов. Судя по всему, Курганов нарисован в таком кафтане, но он не был регламентирован. А вот это повседневный сюртук, который могли и шинелью называть. Такая интересная шапочка. В 1790-е годы, во время разделов Польши, в России была очень популярна польская мода. Эти шапочки носил вообще кто угодно, в том числе и в армии. Такие шапочки носили кадеты Херсонского кадетского корпуса, который Потёмкин попытался создать в Херсоне, потому что Черноморский флот был абсолютно автономен от Балтийского, полностью от него независим. И Потёмкин хотел создать собственный источник комплектования.

Но вот у нас в морском корпусе такие шапочки не носили. У неё чёрный плисовый околыш. Плис — это такой бумажный бархат. И такой четырёхугольный верх. Вот это кадет Херсонского корпуса. Но на кораблях, конечно, кадеты носили не вот эти мундиры. Они носили шинель. Это Павловского времени шинель справа. Она была более практичной, конечно. И пудрёных причёсок на кораблях тоже не носили. Носили волосы в хвостик. Вообще на кораблях ритуалы были не очень ещё развиты. И потом уже стало считаться, что верхняя палуба это служебная такая зона. Там надо быть полностью одетым. Там — при кортике, если это офицер. Если это шканцы — пространство между грот-мачтой и бизань-мачтой, — там вообще надо находиться с особым уважением. Большую часть XVIII века всего этого не было. И моряки рассматривали корабль как дом. А дома можно было как угодно находиться. И поэтому капитан на шканцах мог быть в турецких туфлях-шлёпанцах. В розовом шёлковом халате. В ночном колпаке с чашечкой кофе. Он вышел с утра, как помещик на балкон своего дома посмотреть на полевые работы. И никого это не шокировало совершенно. И матросы всё время ходили в чём хотели. И никто их не заставлял единообразно одеваться. Тем более застёгиваться.

Уже в 1824 году разразился скандал, когда Александр I вышел на балкон Каменноостровского дворца и увидел фрегат «Счастье», который тоже был его яхтой и стоял на якоре под окнами дворца. А там матросы ходят расстёгнутые и без шапок — абсолютно нормальная для флота история. Император разразился приказом командиру Гвардейского экипажа, очень сильно его разносил и говорил, что так нельзя: матросы должны быть застёгнуты. Один из офицеров начала XIX века написал о смотре перед отправкой нашей эскадры в Архипелаг в 1806 году, что его щегольский мундир рисковал быть изорванным, когда его послали на марс. В застёгнутом мундире лазать по мачтам было очень трудно, а расхристанный вид моряков был вполне нормальным. Ну а справа вы видите портрет Голенищева-Кутузова уже в конце его карьеры, в павловском мундире, украшенного всеми возможными орденами. Книга в его руках неслучайна: Голенищев-Кутузов действительно стал отцом для всех тех морских офицеров, которых выпускал корпус. Ну а, собственно, выпустил он за XVIII век больше двух тысяч морских офицеров. Это было примерно девяносто процентов офицеров нашего флота. И там была масса историй.

В завершение — раз уж одна история про розги уже была — ещё одна история про розги, но направленная в другую сторону. Дмитрий Николаевич Сенявин, будущий победитель турок в Афонском сражении, был отдан в Морской корпус в двенадцать лет, как и полагалось: около двенадцати лет туда обычно и попадали. Фёдор Фёдорович Ушаков поступил в корпус в шестнадцать лет, видимо потому, что у него было серьёзное заболевание. Когда его останки наконец изучили, выяснилось, что у него было редкое врождённое заболевание, приводившее к эрозии головки кости правой ноги [точное медицинское обозначение требует проверки]. Ему было очень больно ходить и стоять. Есть воспоминания о том, что, когда он задумывался, то поджимал правую ногу, чтобы на неё не опираться. Острый период в подростковом возрасте как раз проходит. Видимо, он пережил его, к шестнадцати годам ему стало полегче, и его отправили в Морской корпус. Он был из бедных дворян, поэтому именно в Морской корпус, а не в Сухопутный. А Дмитрия Николаевича Сенявина отец в двенадцать лет отвёз в Морской корпус, причём ничего у него не спрашивая. Привилегия выбирать себе профессию появилась после революции. До революции никаких подобных терзаний не было: был пинок под зад или родительское благословение — девушке замуж, а мальчику на карьерный рост.

У Сенявина есть милейшие воспоминания, правда, либо большая их часть потеряна, либо они обрываются. Он пишет, что ему даже в голову не пришло спросить отца, куда тот его везёт. Отец приехал в Петербург к старому товарищу. Они там пили, ели, а мальчик сидел в прихожей — его не покормили. Потом отец вышел, поцеловал его, перекрестил и сказал: «Ну, Митюха, корабль спущен, Богу отдан, благословляю тебя». Сел в сани и уехал. Дмитрия Николаевича всё-таки покормили. Он переночевал в доме друга отца, а наутро тот отвёл его в Морской корпус. Сенявин был очень резвым мальчиком и описывает разные молодецкие забавы гардемарин. Есть ещё один мемуарист — Башуцкий, который тоже их описывает. Забавы были понятного вида: распивание грога из ведра, сидя на полу, и пение песен бурлацких и ямщицких. Башуцкий хорошо пел и был запевалой. Бывало, что за пьянство списывали в солдаты морских батальонов, но не всех: большая часть как-то проходила. Сенявин решил, что учиться не надо, и стал делать вид, что он непонятливый, надеясь, что его быстро куда-нибудь исключат. Но, на счастье, брат отца был в Кронштадте. Он как-то позвал Сенявина в субботу к себе, накормил хорошим обедом, потом кликнул людей, разложил на лавке и выпорол как родного.

После этого надарил конфет, проводил обратно в корпус и сказал, чтобы он решительно выбирал: либо учиться, либо каждую субботу будут такие же сеансы. После этого, пишет Сенявин, «пришёл я в класс уже, и резвость на ум не идёт; взялся за книги, а память имел хорошую, и скоро стал одним из лучших». Дальше он выпустился в офицеры, дошёл до адмирала и разбил турок в Афонском сражении. В общем, стал одним из знаменитых адмиралов нашего флота. Так что розги могли использоваться как для отвращения от наук в начале XVIII века, так и для привлечения к наукам в конце XVIII века. У нас есть довольно много рассказов о практике гардемарин. Практика была серьёзная. Нужно было прослужить две морские кампании, чтобы быть произведённым как бы «за мичмана» — исполняющим обязанности мичмана, с тем же жалованьем, но без темляка на шпаге. Через ещё одну кампанию производили уже в полноценные мичманы. А того, кто прошёл гардемарином три кампании на море, производили сразу в полноценные мичманы. Предполагалось, что без трёх летних кампаний на море офицером стать нельзя. Есть воспоминания Данилова о том, как он попал на корабль, где лейтенант, старше его примерно на семь лет, всячески его наставлял. Этот лейтенант был вахтенным офицером, а Данилов попал к нему в подчинение.

Данилов пишет, что лейтенант много разговаривал с ним об устройстве корабля и часто поворачивал вместе с ним фрегат, то есть давал управлять фрегатом. Вот так он и учился. Данилов настолько крепко спал, что однажды его гамак висел над пушкой, а разбудить его перед артиллерийским учением не смогли. Пушка под ним выстрелила, а он не проснулся. Тогда его вместе с гамаком вынесли на верхнюю палубу, и уже там он проснулся и оделся. Сенявина, например, в день его именин посадили под арест на салинг. Это площадка из брусьев, которая соединяет не нижнее колено мачты со вторым, а второе с третьим. Его посадили туда на целую вахту, на четыре часа. Это было довольно серьёзным наказанием, и Сенявин обиделся, что его посадили на салинг именно в именины. Были и трагические инциденты. В Лиссабоне в 1782 году группу гардемарин отпустили в город погулять. Они возвращались на шлюпке обратно и попали под рыбацкую тартану, которая шлюпку потопила. Из двенадцати гардемарин спаслось двое. Плавать никто не умел: плаванию не учили, никаких спасательных поясов и кругов не было. Два гардемарина и один матрос уцепились за тартану и с ней приплыли к берегу. С других кораблей слышали их крики, но было темно, шлюпки были подняты, а спуск шлюпки на парусном судне был очень трудоёмким процессом. Поэтому никому не успели помочь.

Могли быть и менее трагичные происшествия. Сенявин описывает, как в Ревеле матрос свалился с грот-брам-рея. Это очень большая высота: он пролетел метров тридцать, ни за что не зацепился и упал в воду. На нём был туго перепоясанный овчинный полушубок, который сыграл роль поплавка. Матрос тут же вынырнул и стал кричать на салинг: «Петруха, ты дурак, что же ты толкаешься с такой высоты? Вот я поднимусь на шканцы — всё расскажу». Его выловили и подняли. Дальше выяснилось, что Петруха сказал ему — он был рекрут, молодой матрос, а Петруха поопытнее, — что толкнёт его, если тот не будет шевелиться. Но упал он сам. После этого все смеялись, и их помирили. Происшествие не имело трагических последствий. В общем, не так уж много моряков парусного флота убивалось, как можно было бы подумать, исходя из опасностей, которые их поджидали. Ну а на этом основная часть моего рассказа о гардемаринах XVIII века будет окончена. Может быть единственное, что я ещё скажу в заключение, что конечно их не учили верховой езде. Соротокина это придумала.

Но довольно большое место в их обучении занимали фехтование и танцы. По двум причинам. Во-первых, физкультуры не было. И фехтования, и танцы заменяли физкультуру. А во-вторых, это были дворянские дисциплины. Предполагалось, что дворянин должен изящно двигаться и хорошо владеть своим телом. Но почему, собственно, наступить дворянину на ногу считалось оскорблением, которое должно было быть смыто кровью? Потому что предполагалось, что случайно один дворянин наступить другому на ногу не может. Только специально. Но и фехтование, и танцы действительно развивали и силу, и ловкость. В Морском корпусе был даже самодеятельный театр в 70-е годы. В Кронштадте это был единственный театр. И туда ездили и адмиралы, и потом, пишет тот же Башутский, который в театре играл, что их потом развозили по богатым домам, хорошо кормили, и они танцевали на балах. То есть вот эта история с Алёшей Корсаком, который играет девочек в театре, в романе, и в фильме, который оказывается в богатом доме, она в принципе имела определенные точки соприкосновения с реальностью XVIII века.

И действительно, девочек тоже играли гардемарины, потому что никаких девочек в обозримом пространстве не было. Более того, переводили даже пьесы с английского, с французского, переводили корпусные офицеры. То есть, в общем, атмосфера в Морском корпусе была, я бы сказал так, менее интеллектуальной, чем в Сухопутном. В Сухопутном там вообще было что-то вроде Пушкинского лицея в известные годы. Но всё-таки это была очень интеллектуальная атмосфера, и Морской корпус был важным очагом просвещения. Даже по столичным меркам он был таким центром просвещения, где уж математическую подготовку лучше, чем в Морском корпусе, точно получить было нельзя. Да ещё и в самодеятельном театре поучаствовали. Спасибо за внимание, я готов ответить на ваши вопросы.

Вопрос из зала (формулировка восстановлена по контексту): В Ораниенбауме Морской корпус не размещался?

Кирилл Назаренко: Нет, в Ораниенбауме не было. Там одно время Екатерина хотела отправить в Ораниенбаумский дворец корпус, когда сгорел петербургский корпус. Там ремонт начался для того, чтобы туда его перевести. Но Павел перерешил, и Павел вернул обратно в Петербург корпус.

Вопрос из зала (формулировка восстановлена по контексту): Сколько лет длилось обучение в Морском корпусе и как была устроена программа и практика?

Кирилл Назаренко: В Морском корпусе было шесть классов. В принципе стандартным сроком обучения было шесть лет, хотя этот стандарт нигде не был прописан. Если человек хорошо учился, он быстрее переходил из класса в класс; если плохо — надолго оставался в одном классе. В 1750-е годы было утверждено стандартное расписание, которое, видимо, не менялось весь оставшийся XVIII век. В нём по классам и дням недели были расписаны уроки. Причём любопытно, что это прямо стыкуется с современной педагогической системой: сложные дисциплины были с утра, а физкультура — танцы и фехтование — во второй половине дня. Предполагалось, что с утра мозг должен поработать, дальше все устанут, и можно уже фехтовать, танцевать, то есть физически развиваться. В субботу был укороченный день: молебен, потом читали устав, потом пороли провинившихся — разумеется, учащихся младших трёх классов, которые были кадетами. Воскресенье было днём отдыха. Порка заканчивалась где-то часа в два, то есть после обеда в субботу можно было погулять. В XVIII веке предполагалось, что порка — обязательный атрибут учебного заведения. Екатерина II вообще была противницей телесных наказаний. Тот же Башуцкий пишет, что матушка-императрица считала: за успехи в учёбе надо награждать книгами и медалями.

Действительно, награждали, но без порки не обходилось: пороли под рукой, то есть скрытно, не афишируя, чтобы императрица не огорчилась. Учащихся трёх старших классов, которые были гардемаринами, не пороли; пороли учащихся трёх младших классов. Осень, зиму и весну они учились, а летом должны были быть на практике. Младшие в море не ходили, младшие выходили в лагерь. Во время кронштадтского периода лагерь находился на территории современного города, в районе развязки, где с дамбы поворот, потому что там уже было глухое поле, а город заканчивался там, где до сих пор сохранились городские стены. В петербургский период их одно время выводили в лагерь на западную часть Васильевского острова, где тоже были перелески и поля. Там они обучались полевой солдатской службе, потому что предполагалось, что морской офицер должен уметь командовать солдатами и матросами в десанте. Как минимум два, а может быть, три последних лета в старших классах они должны были проходить практику на кораблях. Об учебном корабле корпуса долгое время велась переписка, но построили его уже в XIX веке. Тогда начали и младших летом вывозить в море на учебном корабле, а старших расписывали по боевым кораблям, и они проходили полноценную практику.

В Морском уставе прямо описано, какой должна быть практика. Гардемарины должны были немного заниматься теорией, выполнять матросские работы, обслуживать орудия и вспоминать солдатскую экзерцицию, то есть обращение с мушкетом. Так что практику они получали достаточно серьёзную. Флот обычно находился в кампании с конца мая по начало сентября. Тут есть один тонкий момент. Вроде бы минусом русского флота было то, что с сентября по май корабли стояли у стенки разоружёнными, а команды находились на берегу. Но зато каждый год все матросы и офицеры участвовали в вооружении и разоружении кораблей. То есть нужно было полностью собрать весь рангоут и такелаж, а затем разобрать. Две недели отводилось на вооружение и одна неделя — на разоружение. Это была очень хорошая практика. В Западной Европе, в том же английском флоте, во время войны корабли могли месяцами не заходить в порт, а иногда годами находиться в плавании. Матрос или офицер мог годами быть в море, но ни разу не пройти полное вооружение или разоружение своего корабля. А у нас это улучшало обучение. Наши матросы были обучены в целом не так уж плохо. Конечно, они проигрывали старым матросам английского флота, но минимально необходимый уровень достигался.

Но в целом парусный флот — это чистая практика. И сейчас любой яхтинг — чистая практика, теория крайне скромная. Поэтому англичане, у которых формально вообще никакой теории не было, оказывались в довольно неплохом положении: практики было сколько угодно. Один яхтсмен по этому поводу сказал мне прекрасную шутку, и я с удовольствием её пересказываю. Где в России вы найдёте школу обучения сбору грибов с выдачей диплома? Даже частных платных курсов нет. Нас как-то учат бабушка, дедушка, мама, папа, и все собирают грибы. А в Англии нет школ яхтинга, потому что мама, папа, дедушка и бабушка учат мальчика или девочку выходить на лодке в море. А они только высунули нос из порта — там Северное море. Северное море — очень суровое место. Яхтсмены говорят, что Средиземное море — детский сад, Балтийское — средняя школа, а Северное — университет. Человек сразу попадает в университет, и из него сам собой формируется моряк, который ни из какого итальянца не сформируется. Итальянец тоже, может быть, с дедушкой выходит в море, но это совершенно другое море. Поэтому англичане ходят в море так же, как мы ходим за грибами. В этом и есть какие-то корни национального характера и национальных традиций. Очень рекомендую Крейга Эштона.

У него есть шикарнейшая книжка «Извините, я иностранец». Потом он решил повторить успех и написал книжку «У русских за пазухой», но это наполовину повтор старых анекдотов. Крейг Эштон, «Извините, я иностранец». Он, кстати, живёт у нас в Петербурге; можно его отыскать и с ним позаниматься английским — правда, за большие деньги. Он потрясающий, юморной дядька, британский славист, который приехал в Россию и тут пропал: его засосала наша опасная трясина. Он здесь женился, пустил корни. И в этой книжке у него действительно шикарные наблюдения о реальных чертах национального характера, а не о том, что мы себе воображаем. Про грибы есть целая глава: сбор грибов — это народная мудрость, которая передаётся из поколения в поколение. Фамилия Грибоедов есть, а фамилии Мухомороедов нет, потому что не надо есть мухоморы. А у англичан яхтинг занимает то место, которое у нас занимает сбор грибов. И, конечно, тягаться с англичанами в парусную эпоху было тяжело.

Вопрос из зала (формулировка восстановлена по контексту): Обучение в Морском корпусе было бесплатным?

Кирилл Назаренко: Спасибо за вопрос. Мы очень сильно привыкли к этой уникальной особенности России: у нас бесплатное обучение в военно-учебных заведениях, да ещё и с полным государственным обеспечением. С 1752 года кадеты и гардемарины Морского корпуса получали мундир, питание, постель, комнату, где можно жить. В этом смысле их быт был полностью обеспечен. В Европе ничего подобного не было. Обучение везде было либо платным и очень дорогим, либо формально бесплатным, но кушать и одеваться нужно было за свой счёт. Это было барьером. У нас существовал формальный сословный барьер: недворянин поступить в Морской корпус не мог. Есть даже дела о доказательстве дворянства. Например, я нашёл дело, где корабельный плотник подал рапорт о том, что его отец-боцман на самом деле был дворянином. По этому поводу шла длительная переписка. Нельзя было соглашаться на каждую просьбу такого рода, потому что тогда каждый записался бы в дворяне. Конец дела не очень понятен, но есть ощущение, что его дворянство было признано и он получил право на офицерский чин. Если сословный барьер уже был преодолён, дальше обучение в Морском корпусе было бесплатным.

Единственное, что жалованья на руки не получали: всё жалованье тратилось на улучшение быта, а деньги на руки не выдавали. Карманные деньги нужно было получать из дома. Нигде в Европе ничего подобного не было. Ещё в начале XX века во всех европейских странах обучение и в сухопутных, и в морских военно-учебных заведениях было очень дорогим. Это было аналогом нашего сословного барьера. Но там были и другие барьеры. Например, для поступления в морской колледж Великобритании нужна была рекомендация капитана 1-го ранга или адмирала. Причём капитан мог дать не больше одной рекомендации в год, а адмирал — не больше двух, чтобы к добреньким капитанам и адмиралам не выстраивалась очередь. Если ваши родители не знакомы с каким-нибудь адмиралом или капитаном 1-го ранга, вы не пойдёте в этот колледж, даже если у вас есть деньги на оплату обучения. В Соединённых Штатах до сих пор для поступления в военное училище нужно рекомендательное письмо конгрессмена — хоть в Вест-Пойнт, хоть в Аннаполис, хоть в морское, хоть в сухопутное. Сейчас стало модным писать мотивационные письма. Каждый конгрессмен получает ежегодно пачку писем от молодых людей, которые хотят в военное училище, и должен кого-то из них выбрать.

Поэтому первый чернокожий стал морским офицером в Соединённых Штатах в 1970-е годы. До этого ни одного чернокожего там не было среди офицеров, потому что конгрессмены не давали неграм рекомендации. И это очень любопытно, потому что мы сейчас, может быть, склонны недооценивать завоевание Октябрьской революции, которая позволила просто сдать экзамен и поступить в высшее учебное заведение. Вас не спрашивают, чей вы сын или чья дочка, какие у вас предки, законнорождённый вы или незаконнорождённый. Мальчик, девочка — все поступают. А до 1917 года всё было совсем не так.

Вопрос из зала (формулировка восстановлена по контексту): Как выпускников распределяли после производства в офицеры — на корабли или сначала на практику?

Кирилл Назаренко: Адмиралтейств-коллегия расписывала их, как ей заблагорассудится. Ну, дальше смотрите. Когда офицеров производили, каждый год команды кораблей набирались заново. Офицер служил на корабле одну летнюю кампанию. Потому что на будущий год могли этот корабль не вооружить. У нас в мирное время был такой способ сокращения расходов, когда вооружали часть кораблей флота. Нужно было ежегодно полностью менять весь такелаж и все паруса. И списывать старые. Потому что они приходили в негодность за одну летнюю кампанию. Это было очень затратно. Поэтому в мирное время могли вооружить треть кораблей, могли половину. А в военное время уже вооружали каждую лоханку, которая могла держаться на воде. И поэтому офицеров и матросов довольно сильно перекидывали с корабля на корабль. И не было такого, чтобы человек был закреплён за отдельным кораблем.

Но матросы были организованы в роты, а позднее в экипажи. Ну и обычно крупные корабли комплектовались матросами из одного подразделения. Но могли добирать откуда угодно. Потому что могли быть разные ситуации. Если заграничное плавание в мирное время, то на этот корабль собирали со всего флота кого-то. Потом их снова распускали. Другое дело, что довольно рано родилось деление на черноморцев и балтийцев. То есть обычно, если человек попадал на Черное море, он там и оставался. Если он на Балтийском начинал, он тут и оставался всю свою службу. И вот эти переходы с моря на море были редкостью.

Но они случались, конечно. А Каспийская флотилия была приписана Черноморскому флоту. И туда отправляли как в ссылку. На несколько лет. Ну потому что никто в Астрахань не хотел. А потом в Баку идти служить. И на несколько лет в принудительном порядке туда посылали. Провинившихся посылали. Ну и понятно, Тихий океан, Охотск тоже посылали. Ну или на подвиг посылали, как Великую Северную экспедицию. Или уже провинившихся вовсю. Там с глаз долой. Потому что туда больше года добирались. И, конечно, всё это было предельно непрестижно.

Но был ещё один любопытный момент в морских офицерских карьерах. XVIII век везде, и в России, и в Европе. Это век патрон-клиентских связей. Каждый человек, если он хотел сделать карьеру, должен был встраиваться в какой-то клан. Ну лучше всего родственный, конечно. Но если родственников не было, ну хотя бы какое-то покровительство себе обеспечивать. И в этом смысле родители прямо предпринимали исключительные усилия для обеспечения хорошего крёстного отца и крёстной матери своему ребенку. И если император или императрица становились крестными, это было большой наградой для родителей. Потому что крестник императрицы или императора имел лучшие стартовые возможности. И заботиться о своих крестниках было обязанностью крестных. То есть как бы высоко крёстный ни залетел, он считал моральным долгом тащить за собой свою клиентелу.

Но любой высокопоставленный человек нуждался в клиентеле. То есть нуждался в людях, которым он доверял и на которых мог опереться. И которые могли взять на себя его грехи, выполнить его тайные поручения и всё что угодно. И в конце концов потом помочь его детям подняться, когда они сами дорастут до больших высот, а этот патрон умрёт. А его дети останутся. И внуков ещё нужно было куда-то вытащить. И эта система работала безотказно. В пушкинское время она стала морально осуждаться. И у Грибоедова, помните, эту строчку у Фамусова, «Ну как не порадеть родному человечку», что вроде как так нельзя уже.

Но всё это остаётся вовсю. Так же было и в Англии, и во Франции, и в общем, где угодно. В морском мире эти разветвлённые династические связи сложились только к концу XVIII — началу XIX века. До этого это была довольно такая хаотизированная среда с точки зрения людей XVIII века. И это давало уникальный шанс оценить дарование человека без протекции. У Неплюева есть потрясающий эпизод его воспоминаний, когда он вернулся из-за границы в Россию, явился там к начальству разному, в том числе к Григорию Петровичу Чернышову. Это отец двух братьев Чернышова. Один из них при Екатерине будет возглавлять Военную коллегию, а другой — Адмиралтейств-коллегию. И этот Григорий Петрович Чернышов был начальником тыла флота, говоря по-современному. Он был обер-штер-кригскомиссаром флота. Чернышов ласково поговорил с Неплюевым, а потом они раскланялись: служебная дистанция между ними была огромной. Потом Пётр лично проводит экзамен. И говорит: «Послужите гардемаринами ещё». А Неплюев, Кайсаров, ещё ряд, они уже офицеры французского или венецианского флота. И Чернышов говорит: «Грех тебе, государь». Среди них есть люди, которые могут командовать кораблём или галерой. А Пётр спрашивает: «А кто это?»

И Чернышов отвечает: «Неплюев и Кайсаров». Пётр сказал: «Ну ладно, разберёмся». В итоге им дали офицерские чины. Неплюев пишет, что потом, когда всех распустили, он побежал в дом к Чернышову, упал на колени, целовал ему руку и орошал её слезами, потому что Чернышов оценил его знания просто так — не будучи ни сватом, ни братом, ни родственником, — и ещё перед царём вступился. Это всегда был риск: царь говорит одно, а тут Чернышов говорит: «Грех тебе, государь». Просто потому, что увидел: ребята хорошо подготовлены. И в 1720 году это воспринималось как чудо. Опять же, XX век нас разбаловал. Советская власть научила нас, что оценивать надо по заслугам, а если какого-то сыночка тянут куда-то, то это морально осуждается. А сейчас снова приходится привыкать к прежней истории.

Но сама установка на то, что социальные лифты должны работать по заслугам, — это XX век. До этого всё работало не так. И другое дело, что могли быть уникальные исключения. Ломоносов ничего не доказывает. Тем более что Ломоносов не у самого дна социальной пирамиды родился. Он был всё-таки из государственных крестьян, а не из крепостных. Но это уникальные карьеры, конечно, могли быть и тогда. Но в непрестижной области. Наука была предельно непрестижной. И Ломоносов еле-еле дослужился до пятого класса по Табели о рангах. В генерала даже не вышел. Он был бригадиром, старше полковника, ниже генерала-майора. Если бы речь шла о военной службе, он бы офицером не стал. Несмотря ни на какие заслуги. Ну или как Курганов был бы преподавателем в Морском корпусе, он до подполковника бы добрался. Потому что было сословное общество. И оно было выстроено определенным образом. И если вам не повезло родиться на высокой ступеньке этого общества, значит вам не повезло.

Вот так это как-то выглядело. И дальше, в том же исследовании, посвященном карьерам при Елизавете, есть вывод о том, что у выпускника Морской академии, а затем Морского корпуса, был шанс достичь генеральского чина примерно в четыре раза больше, чем просто у рядового дворянина, который ничего не заканчивал. Но этот шанс всё-таки был немного ниже, чем у выпускника Сухопутного корпуса. При этом сухопутный генерал был престижнее адмирала. А у нас, опять же, я обещал рассказать эту историю, давайте расскажу про единственного холопа, который в адмиралы вышел. Вы все знаете эту историю. Все смотрели фильм «Табачный капитан». Сценарий этого фильма сделан на основе реального, но очень сильно искажённого молвой эпизода. Был такой анекдот о том, что послали там боярина Спафарьева за границу учиться, а при нём был холоп-калмык. А боярин ничему не учился, а холоп всему выучился. И на экзамене холоп пытался подсказывать. Пётр это услышал, стал экзаменовать холопа и произвёл холопа в морские офицеры. А поскольку у него фамилии не было, дал ему фамилию Калмыков. И действительно, у нас был контр-адмирал Калмыков, умерший в 1746 году.

И всё это считалось анекдотом, потому что в послужном списке контр-адмирала Калмыкова чёрным по белому написано, что он из боярских детей. Но сын боярский — это дворянин. А у нас были дворяне Калмыковы, которые могли бы быть в анамнезе калмыками где-то в каком-то поколении. Но уже стали дворянами. Ну и решили, что это анекдот из-за фамилии. Его как-то, ну не знаю, притянули одно к другому. Но недавно нашлись документы Навигацкой школы, и у меня в этой книжке как раз довольно подробно об этом написано. В них указано, что Калмыков Денис Спиридонович из боярских людей, то есть из холопов. А потом он три буквы изменил в своём социальном происхождении: «людей» на «детей». И получилось всё прекрасно. И он был зачислен в школу в один день с Максимом Спафарьевым. А Спафарьевы это довольно известный род. Отец Спафарьева был молдавским боярином, который в Москву приехал. Формально он числился переводчиком Посольского приказа, но возглавлял посольство в Китае в 1670-е годы. И его сын был в Навигацкой школе. Скорее всего, Калмыков был холопом Спафарьева. Из него хотели сделать домашнего переписчика. Потому что Калмыков обладал фантастическим почерком.

То есть специалисты, я нашёл его автограф, специалисты говорят, что он точно учился у книжного переписчика. Такого почерка больше нет. У меня недавно вышла статья об этой истории в журнале Oriental Studies Калмыцкого научного центра РАН. Там они калмыков очень любят. Меня, наверное, в почётные калмыки произведут за то, что я аж двух калмыков нашел в Петровском флоте. Но дальше, видимо, мальчик оказался разумным. И, скорее всего,, отец Спафарьева освободил его и послал, потому что холопов не принимали, неосвобождённых в Навигацкую школу. Послал за сыном присматривать.

Но потом Калмыков обогнал очень сильно этого Максима Спафарьева. Был послан за границу, а Максим Спафарьев за границу послан не был. И дальше Калмыков служил в английском флоте, дослужился до офицерского чина в английском флоте, потом был принят в русский флот тоже офицером. Ну и в конце концов снова попался на глаза Петру, был флаг-капитаном Петра. Один из последних указов Петра перед смертью о производстве Калмыкова в капитаны 2-го ранга. И дошёл до контр-адмирала. Но, видимо, за его спиной очень сильно шипели по поводу его происхождения. И злословили. Потому что у нас в истории русского флота второго адмирала из несвободных людей не было за всю его историю до 1917 года. Второй калмык был таким же рабом у голландского богатого купца Бранта. И, видимо, был крещён в кальвинизм и рассматривался у нас как голландец. Его звали Яков Брант. И если бы Соймонов не написал, что он был из калмыков, мы бы этого не знали.

Но он дошёл до капитана 1-го ранга. Но тут другой, менее чистый эксперимент. Потому что его калмыцкое происхождение, видимо, было скрыто тем, что его считали как бы иностранцем. Потому что он был иноверцем. И несмотря на то, что глаза раскосые... Ну, мало ли какие голландцы бывают в Голландии... Бог их знает. Но он довольно долго мариновался в штурманах, прежде чем вышел в офицеры. Так что у Петра I было как минимум два калмыка офицерами на флоте.

Но это, опять же, уникальные случаи, которые ничего не доказывают. Это были исключения из хорошо работавшей системы сословного отбора. Вот так. Нас тут выгонять, я чувствую, скоро будут. Скажут, дорогие гости, не надоели ли вы хозяевам? Или вам хозяева не надоели? Спасибо большое за внимание. Ещё раз с Новым годом. Буду рад вас видеть в Новом году. Ну и завтра тоже всех жду на очередную лекцию, посвященную истории СССР.