Как гвардейцы императора устраивали хаос и выходили сухими из воды

Если бы мы могли заглянуть за кулисы парадного Петербурга первой половины XIX века, мы бы увидели не только блеск эполет, но и мир, полный дерзких, а порой и совершенно безумных выходок. В истории это явление осталось под названием «гвардейское озорство».

Главной легендой этого мира был кавалергард Михаил Лунин. О его проделках в Петербурге шепотом рассказывали десятилетия спустя.

Самая известная легенда приписывает Лунину историю в Красносельских лагерях. Стояла невыносимая жара, и офицеры повадились ходить купаться на местный пруд. Одному из генералов это крайне не понравилось, и он издал строгий приказ: запретить купаться «в неглиже». Лунин, если верить молве, решил ответить в своём стиле: дождался, когда коляска генерала поравняется с прудом, и невозмутимо поднялся из воды – в полной парадной форме, включая лосины, тяжелые ботфорты, кирасу, каску и палаш. По-уставному отдав честь, он доложил начальству, что приказ выполнен. Было это на самом деле или нет, но в эту байку верила вся гвардия.

После грозных наполеоновских войн наступила эпоха муштры и бесконечных смотров. Для офицеров, которые еще вчера решали судьбы Европы, мирная служба превратилась в удушливую рутину. «Служба всем нам стала делаться невыносимой», – вспоминали современники. Озорство стало для них одной из немногих форм внутренней свободы.

Иногда это приводило к жестким конфликтам с властью. В 1822 году в лейб-гвардии Егерском полку великий князь Николай Павлович грубо оскорбил ротного командира В. С. Норова – боевого офицера, прошедшего сражения. Офицеры полка потребовали, чтобы Николай дал Норову сатисфакцию. Получив отказ, около двадцати офицеров сговорились выйти в отставку в знак протеста. Первых шестерых, включая Норова, арестовали и после полугода гауптвахты перевели в армию. В глазах товарищей Норов остался человеком, защитившим офицерскую честь.

Впрочем, история сохранила и более курьезные моменты. При Павле I в Гатчине гусар Тутолмин, не справившись с горячей лошадью, случайно обрызгал императора грязью. Павел пришел в ярость и бросился за ним с поднятой тростью. Перепуганный офицер побежал между шеренгами замерших солдат, а император – за ним. В конце концов Тутолмин скрылся. На следующий день государь, остыв, подошел к нему и сказал: «Благодарю тебя; ты вчера спас от беды и себя и меня».

Мемуары возвращают нам этих людей живыми. Мы узнаем генерала Милорадовича, который гарцевал на казачьей лошади с плетью и тремя яркими шалями, концы которых развевались по ветру. Мы помним Лунина, который в зрелые годы держал дома ручных медведей.

За всеми этими выходками стояла тоска поколения воинов, запертых в тиски плац-парадной дисциплины. Но нужно помнить, что гвардия оставалась главной элитой армии: офицер при переводе оттуда в обычный полк получал повышение в звании, а столичное положение давало огромные привилегии.

В конце концов, это были шалости богатых, избалованных успехом и высоким статусом людей, которые точно знали, что за их спиной – неприкосновенность элиты.

По материалам лекции Алексея Рогатнева «Гвардейское озорство. Бытовые зарисовки первой половины XIX века».

Подготовила: Анна Крюкова